Забудь обо мне

— Нас... — голос Помни сорвался на шёпот, — нас если узнают... — Замолчи, узнают, — безжизненно закончил за неё Джекс. Он уже не смотрел на неё. Его взгляд сканировал комнату, выискивая невидимые глазу щели, камеры, любую зацепку, что это ловушка. Его пальцы инстинктивно сжались в кулаки, но теперь это был не гнев, а животный страх. Страх не за себя, а за неё. Он пришёл к ней, чтобы найти спасение, а вместо этого подписал им обоим смертный приговор. — Нет, — вдруг резко выдохнул Джекс, и в его глазах вспыхнула искра отчаянной, безумной надежды. Он снова опустился перед ней, схватив её за руки. Его прикосновение было уже не нежным, а лихорадочным. — Помни, ты же сама говорила. Он контролирует арену, тени, монстров... но не наш разум. Не здесь. Эта комната... она старая, заброшенная. Он не смотрит сюда. Он не ждёт от нас ничего. Этого не было, — прошептал он, глядя в пол. — Ты поняла? Никогда. Нигде. – Он отвернулся от девушки, собираясь уйти, но тут он услышал всхлип, и встал в ступор. У девушки внутри всё оборвалось. Слова Джекса прозвучали как приговор. Мир, который только что был ярким, вдруг померк, стал серым и безразличным. Грудь сдавила острая, колющая боль, а в глазах стояли предательские слёзы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. - ПОЧЕМУ ТЫ ОПЯТЬ МЕНЯ ОТАЛКИВАЕШЬ! МЫ ТОЛЬКО НАЧИННАЕМ СБЛИЖАТЬСЯ, НО ТЫ СРАЗУ МЕНЯ ОТАЛКИВАТЬ. Я ТЕЮЯ НЕ ПОНИМАЮ! – Рука Помни начала пропадать и глючитить. Словно ледяной панцирь, в который он заковал себя, треснул с оглушительным грохотом. Он увидел себя со стороны — испуганного, озлобленного, который причинял боль единственному лучику света в его жизни. — Помни... — его голос сорвался, став хриплым и надтреснутым. — Нет... Прости... Я не это... я не хотел... Он не закончил. Вместо слов он вдруг бросился вперёд и снова опустился перед ней на колени, но теперь не в порыве отчаяния, а в порыве жгучего, сжигающего стыда. — Прости, — он зашептал, сжимая её руки в своих, прижимая её ладони к своему лицу, к своим губам, как будто мог извиниться через прикосновение. — Я сволочь. Я чудовище. Я не должен был так говорить. Не должен был... это... делать. Он поднял взгляд на неё, и его глаза, всегда полные гнева или насмешки, теперь были полны страха и неподдельного раскаяния. — Я испугался. Я так испугался за тебя. Мне легче оттолкнуть, чем увидеть, как ты... из-за меня... Он не мог договорить. Не мог произнести слово «рассеешься». Вместо этого он потянулся к ней, обнял её, прижал к себе с такой нежностью, на какую только был способен, уткнув своё лицо в её шею. Он дрожал. — Прости, — он повторял это слово снова и снова, как мантру, как заклинание, которое должно было стереть его предыдущие слова. — Я не отпущу. Я никогда не отпущу тебя. Чёрт с ними, со всеми правилами. Чёрт с Кейном. Я буду защищать тебя. Я... я.. Он замолчал, просто держал её, пытаясь всем своим существом передать то, что не могли выразить слова — всю глубину своего раскаяния и ту безумную, запретную любовь, которая в конце концов оказалась сильнее страха.   — Мы просто должны быть осторожны, — сказала она, и её голос дрожал уже меньше. — Ты же помнишь, как Кейн говорил, что не может контролировать наш разум? Может тоже самое и с комнатой, ты заметил, что он никогда не появлялся в наших комнатах, он никогда не заходил за порог наших комнат. Давай попробуем? – Никаких взглядов на приключениях, как и в принципе за пределами наших комнат. Никаких намёков. — Никаких, — тут же согласился Джекс. Он прижал её ладонь к своей щеке, и она почувствовала, как напряжена его челюсть. — Только здесь. Только в этой комнате мы настоящие. Он снова поцеловал её, но на этот раз поцелуй был другим — не отчаянным столкновением, а клятвой. Молчаливым договором соучастников, замышляющих самое страшное преступление в этом цирке. Они не говорили больше ни слова. Вместо этого они легли на узкую походную кровать, прижавшись друг к другу так сильно, словно пытались стать одним целым, стать менее уязвимыми. Джекс обвил её руками, прикрывая своим телом, как щитом. Его дыхание выровнялось, разгорячённый лоб упёрся в её макушку. Впервые за долгое время в его душе воцарилась не ярость, а хрупкий, немыслимый покой. Помни слушала стук его сердца — неровный, живой, настоящий. Это был её собственный тайный ритуал, её защита от Рассеивания. Они заснули в обнимку, два одиноких островка в море тьмы, на краткий миг нашедшие друг друга. За пределами комнаты, в тёмном коридоре кто-то стоял. Уголок челюсти приподнялся в едва заметном, лишённом всякой теплоты подобии улыбки. Словно коллекционер, обнаруживший редкий, интересный экземпляр, который теперь можно будет наблюдать за его метаниями в банке, прежде чем придавить крышкой. Фигура бесшумно развернулась и растворилась в темноте, не издав ни звука. Кейн знал. Он всегда знал. И теперь у него была новая игра.