Пока ты со мной

Тишина в комнате стала осязаемой. Она висела между кроватями тяжёлым, колючим занавесом. Для Богдана, чья жизнь всегда была наполнена звуками — его собственным голосом, музыкой, смехом, — эта тишина была пыткой. Но ещё большей пыткой были звуки, которые её нарушали: скрип двери глубокой ночью, тяжёлые, неуверенные шаги, запах алкоголя, который приносил с собой Олег. Стыд. Он грыз Богдана изнутри,более методично и ядовито, чем Олега. Богдан видел всё иначе. Он просыпался ночью от того, что заново переживал каждую секунду в той тёмной подсобке. Но в его воспоминаниях не было боли от синяков. Было что-то другое. Вспышка ярости, ослепляющая ревность, а потом... всепоглощающая жара, которая разлилась по телу, когда Олег ответил ему с той же дикой силой. И от этих воспоминаний у него в животе порхали бабочки. Предательские, порочные бабочки восторга. А следом накатывала волна такого леденящего стыда, что хотелось провалиться сквозь землю. «Это я всё испортил», — думал он, глядя в потолок, пока Олег молча раздевался в темноте. — «Я своей идиотской навязчивостью, своим пьяным поведением... я его соблазнил. Затащил в эту грязь». Он видел, как Олег избегает его взгляда, как сжимаются его кулаки, когда они случайно сталкиваются в дверном проёме. И Богдан читал в этом лишь одно — отвращение. Отвращение к нему, к тому, что произошло, к самому себе. Олег ненавидел себя из-за него. И это было невыносимо. А потом Олег начал пить. И для Богдана это стало окончательным приговором. Он сломал его. Сломал сильного, собранного Олега, который боялся одной капли алкоголя больше всего на свете. Теперь тот приходил пьяным, его глаза были пустыми, а движения — заплетающимися. И Богдан знал — это его вина. Он был тем спусковым крючком, который уничтожил всё, что они едва начали строить. Он пытался заглушить внутреннюю боль внешней. Бегал до изнеможения по утрам, но адреналин быстро выветривался, возвращая тоску. И вот однажды, когда он, потный и злой, сидел на скамейке за общежитием, к нему подошёл парень. Не студент, похоже. Постарше, с пронзительным взглядом и спокойной ухмылкой. —Видел, как бегаешь. Неплохо. Драться умеешь? Богдан хотел послать его,но что-то остановило. —А тебе зачем? — буркнул он. Парень представился Александром. —Есть такие... встречи. По вечерам. В старом гараже. Правила простые — никаких правил. Деньги на кону. Думаю, ты мог бы быть полезен. С твоей злостью. Богдан не был дураком. Он понимал, что это за «встречи». Нелегальные бои. Глупость, опасность. Но в тот момент мысль о том, чтобы бить и быть битым, показалась ему единственным логичным выходом. Это был способ выплеснуть ту ярость, что копилась на себя, на Олега, на всю ситуацию. И возможно, возможно физическая боль заглушит душевную. — Ладно, — сказал он. — Я в деле. Первый бой стал откровением. Запах пота, крови и ржавчины в полуразрушенном гараже. Крики зрителей, делающих ставки. И противник — коренастый, злой. Богдан не умел драться по правилам. Но у него была ярость. Та самая, что копилась годами — ярость мальчика, который боялся сказать «нет», который старался для всех, чтобы его любили. Он не бил — он крушил. Действовал инстинктивно, жёстко, безрассудно. И победил. Когда он стоял, тяжело дыша, над поверженным противником, с разбитой губой и кровью на костяшках, он впервые за долгие дни почувствовал нечто, отдалённо напоминающее покой. Физическое истощение вытеснило душевную муку. Аплодисменты и деньги, которые сунул ему в руку Александр, были пустышками. Важно было только одно: когда его руки были в крови, он не чувствовал стыда. Он чувствовал себя живым. Он стал приходить снова. Александр был доволен — на «тихоню», как он называл Богдана, ставили многие, и он часто выигрывал. Богдан не тратил деньги. Он просто приходил в гараж, выходил на импровизированный ринг и дрался. Каждый удар, который он наносил, был по его собственному отражению. Каждый удар, который он получал, был заслуженным наказанием. Однажды вечером, возвращаясь после боя с новым синяком под глазом, он столкнулся в дверях с Олегом. Тот был трезв, что было удивительно. Его взгляд скользнул по лицу Богдана, по ссадине на щеке, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то — не отвращение, а что-то острое, почти паническое. Но он ничего не сказал. Просто молча пропустил Богдана, отвернувшись. Богдан прошёл в комнату, и его охватила новая волна стыда. Теперь он был не только тем, кто развратил своего друга. Он стал тем, кто бьётся в грязных подпольных боях. Пропасть между ними стала шириной с океан. И он, и Олег тонули в нём по-своему, но уже не пытались даже крикнуть друг другу.