Пока ты со мной

Стыд. Он был первым,что Олег почувствовал, выбравшись из той проклятой подсобки. Не облегчение, не удовлетворение, а едкий, удушливый стыд, который разъедал изнутри, как ржавчина. Он почти бежал по коридору,не видя ничего перед собой, с одной лишь мыслью: убежать. Убежать от последствий. От себя. От Богдана. Следующие несколько дней слились в одно сплошное, мутное пятно. Память услужливо подкидывала обрывки того вечера, и каждый раз Олег сжимался от боли. Он видел лицо Богдана в полосе света из коридора — потерянное, испуганное, с синяком, проступающим на щеке. Слышал его сдавленный вскрик. Чувствовал, как его собственные пальцы впиваются в его запястья, оставляя синяки. «Я его избил», — думал Олег с отвращением, хотя знал, что это была не совсем драка. Это было что-то гораздо более сложное и пугающее. Но в его голове это укладывалось только в одну формулу: он, сильный и грубый, причинил боль тому, кто был мягче и беззащитнее. Он стал тем, кого всегда боялся — тем, кто не может контролировать свою ярость. Чувство вины стало его постоянным спутником. Оно сидело комком в горле, сжимало грудь тисками, не давая дышать. Ему было почти физически плохо. Особенно когда он видел Богдана. Они больше не разговаривали. Олег приходил в комнату за полночь, когда Богдан уже должен был спать. Но чаще тот лежал, отвернувшись к стене, и Олег по напряжённой спине понимал, что он не спит. Утром Богдан молча собирался и уходил, не поднимая глаз. Когда их взгляды всё-таки встречались — в аудитории, в коридоре — Богдан тут же отводил глаза, и на его щеках проступал румянец стыда. А Олег в эти моменты видел на его шее, чуть ниже линии ворота футболки, жёлто-зелёный след от своих зубов. Эта отметина сводила его с ума. Она была клеймом, напоминанием о его животности, о потере контроля. Каждый раз, видя её, он чувствовал приступ тошноты. И он начал пить. Сначала это была пара банок пива,купленных по дороге из института. Потом — бутылка чего-то покрепче, выпитая в одиночестве на скамейке в парке. Алкоголь притуплял остроту стыда, на время заливая внутренний пожар ледяным равнодушием. Он помнил слова отца, помнил свой страх, но теперь этот страх казался меньшим злом по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Он стал пропускать пары. Сидел в самых тёмных и дешёвых барах, которые мог найти, и пил до тех пор, пока мир не расплывался, а голос совести не заглушался тяжёлым свинцом опьянения. Он пил не для веселья, а для забвения. Чтобы не видеть эти глаза, полные боли. Чтобы не чувствовать этого всепоглощающего стыда. Однажды ночью он вернулся особенно поздно, едва держась на ногах. В комнате горел свет. Богдан сидел на своей кровати и что-то читал. Увидев Олега, он вздрогнул и снова уткнулся в книгу, но Олег успел заметить, как дрогнули его пальцы. Олег молча прошёл к своей кровати, пытаясь двигаться как можно устойчивее. Он сел, спина его была напряжена. Он чувствовал на себе взгляд Богдана. Молчание в комнате было густым, тяжёлым, как сироп. — Ты пьян, — тихо сказал Богдан. В его голосе не было осуждения. Была усталость. И боль. Олег не ответил. Он просто сидел, опустив голову, и смотрел на свои руки — те самые руки, что причинили боль. Он хотел закричать. Хотел извиниться. Хотел всё объяснить. Но слова застревали в горле, похороненные под тоннами стыда и алкоголя. Вместо этого он просто лёг лицом к стене, отгородившись от Богдана и от всего мира. Он слышал, как тот выключил свет, как лег на кровать. В тишине ночи доносилось его ровное, но какое-то слишком старательное дыхание. Олег лежал с открытыми глазами, и чувство вины душило его, не давая уснуть. Он всё испортил. Он разрушил хрупкое доверие, которое между ними начало зарождаться. Он превратил их странную, но настоящую связь в это уродливое, болезненное недопонимание. И самое страшное было в том, что даже сквозь весь этот стыд и отвращение к себе, где-то глубоко внутри, жила память о той страсти. О жгучей близости. О том, как тело Богдана откликалось на его прикосновения. И от этой мысли ему становилось ещё хуже. Потому что это значило, что он не просто ошибся. Он хотел этого. И в этом был его главный, самый чудовищный грех.