В тишине между сердцебиением

На следующий день Энид все еще ощущала на запястье призрачное прикосновение. Оно сводило с ума, заставляя краснеть и терять нить разговора с подругами за завтраком. Она отчаянно нуждалась в чем-то обыденном, чтобы вернуть почву под ногами. Таким спасением стала ее музыка. Вернувшись в комнату после уроков, пока Уэнсдей не вернулась с какой-то своей мрачной прогулки, Энид подключила колонку и выставила громкость на максимум. Зажигательный поп-хит заполнил пространство, вытесняя тягучее молчание и ее собственные тревожные мысли. Она закрыла глаза, подпевая, пытаясь утонуть в знакомой мелодии. Дверь открылась ровно в тот момент, когда барабанная дробь достигла пика. Уэнсдей замерла на пороге, словно вампир, наткнувшийся на солнечный свет. Ее лицо исказилось от неподдельной, почти физической боли. — Выключи это адское сотрясание воздуха, Синклер, — ее голос прозвучал лезвием, перерезающим музыку. — Оно заставляет меня сожалеть, что у меня всего два барабанных перепонки, которые можно повредить. Энид вздрогнула и убавила громкость, но не выключила совсем. Внутри нее что-то заупрямилось. —Это не «адское сотрясание», это топовый хит! — она попыталась говорить бодро, но получилось защищающеся. — Разве тебе не нравится хоть какая-то музыка? Уэнсдей медленно вошла, сбросивла на стул свою черную сумку. —Я ценю музыку, которая требует интеллектуального участия, а не просто заставляет трясти конечностями. Бетховен, когда он начал глохнуть, писал самые мрачные и совершенные свои вещи. Шопен мучился чахоткой. Это добавляет глубины. А это… — она сделала легкий жест в сторону колонки, — это звуковой эквивалент пустого калорийного зефира. — Может, мне просто нужно тебя просветить? — рискнула Энид, поймав себя на мысли, что отчаянно хочет найти хоть какой-то общий знаменатель. — Есть же и хорошая альтернатива… с настроением. Уэнсдей подняла на нее взгляд, и в ее глазах мелькнула искорка скучающей амузии. —Твое понятие «настроения», я подозреваю, ограничивается минорной тональностью в поп-песне о разбитом сердце. Нет, благодарю. Я предпочту звук твоего молчания. Оно, по крайней мере, многогранно. Может быть напряженным, предвкушающим… или просто пустым. Это интересно. Энид замолчала, чувствуя, как ее обычная уверенность тает под этим взглядом. Она выключила музыку совсем. Тишина, внезапно обрушившаяся в комнату, стала оглушительной. — А что ты слушаешь? — наконец спросила она, почти шепотом. Уэнсдей повернулась к своей полке с виниловыми пластинками, которых Энид раньше просто не замечала. —Сегодня вечером, например, подойдет «Пляска смерти» Сен-Санса, — она провела пальцем по обложке. — Или «Ночной шабаш» Мусоргского. Идеальный саундтрек для приготовления уроков. Напоминает, что знание — это то, что остается от нас, когда плоть истлевает. Энид сглотнула. Ее мир трещал по швам. —Звучит… мрачновато для домашнего задания. — Смерть — это единственная неизбежная домашняя работа для всех живых существ, Синклер, — парировала Уэнсдей, садясь за свой пишущий машинкой и отстукивая первые строчки с привычной скоростью пулемета. — Вся остальная суета — лишь отвлечение от главного экзамена. Разговор был окончен. Но для Энид он только начался. Она смотрела на спину Уэнсдей, слушая стук клавиш и пытаясь представить себе ту музыку, что та слушает. Музыку о смерти и вечности. И почему-то ей уже не хотелось возвращаться к своим пустым, веселым хитам. Ей захотелось понять эту. Даже если это будет больно.