В тишине между сердцебиением

С тех пор Энид стала замечать больше. Не просто мрачную эстетику Уэнсдей, а детали. То, как она едва заметно морщит нос, когда кто-то слишком громко говорит в библиотеке. Как ее пальцы замирают над клавишами машинки, когда мысль обретает идеальную форму. Как в ее глазах, обычно пустых, как заброшенные колодцы, вспыхивает холодный огонек, когда она сталкивается с действительно сложной головоломкой или чьей-то глупостью. Это наблюдение стало для Энид навязчивой идеей. Она ловила себя на том, что ищет оправдания задержаться в комнате, пока Уэнсдей там, подслушивает (совершенно бесполезно) ее редкие разговоры по магическому шару с семьей, состоящие в основном из угрюмого мычания и саркастических замечаний. Однажды вечером Уэнсдей куда-то ушла, оставив на столе открытый скетчбук. Энид знала, что подглядывать — низко. Но искушение было сильнее ее. Сердце колотилось, как арабские барабаны в ее же поп-музыке, когда она подошла к столу. Она ожидала увидеть мрачные пейзажи, эскизы орудий пыток или анатомические зарисовки. Но вместо этого на странице, выведенной уверенными, точными линиями, был она. Энид. Не улыбающаяся, не сверкающая радугой, а задумчивая. Она сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела в окно. Автор поймал не ее привычную экстравертную маску, а момент тихого, почти грустного уединения. И в этом была пугающая, пронзительная красота. Энид отшатнулась, как от удара током. Рука дрожала. Она меня видит. Не просто терпит мое присутствие, а видит. В этот момент дверь скрипнула. Уэнсдей стояла на пороге, ее взгляд скользнул с перепуганного лица Энид на открытый скетчбук. Ни тени смущения или гнева. Лишь легкая, почти невидимая бровь поползла вверх. — Надеюсь, ты оценила точность пропорций, — произнесла она, подходя и закрывая альбом. — Особенно твоих клыков. Они приобретают особенно интересную форму, когда ты считаешь, что никто не видит. — Я… я не… — Энид запнулась, чувствуя, как жар заливает ее щеки. — Почему? Почему ты нарисовала меня? Уэнсдей повернулась к ней, изучая ее смятение с холодным любопытством энтомолога. — Ты — интересный объект для наблюдения, — ответила она, и ее голос звучал как скрежет стали по камню. — Контраст твоего навязчиво яркого внешнего вида и внезапных вспышек несвойственной тебе меланхолии… это заставляет задуматься о природе лицемерия. Или о самообмане. Это должно было ранить. Должно было заставить Энид взбунтоваться, закричать, заплакать. Но вместо этого она почувствовала странное облегчение. Потому что Уэнсдей не сказала «потому что ты моя подруга» или «ты мне нравишься». Она сказала правду. Жесткую, колючую, но правду. И в этой правде было больше уважения, чем в любой социальной лжи. — Я не лицемерка, — выдохнула Энид, и ее голос впервые за вечер не дрожал. — Я просто… сложная. На губах Уэнсдей дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Словно палач, оценивающий остроту лезвия. — Всякая интересная личность сложна, Синклер. Банальность — удел статистов. Теперь, если ты закончила изучать мое творчество без спроса, я бы хотела продолжить. Энид молча отошла, давая ей место. Она чувствовала, как ее сердце бьется уже не от страха, а от чего-то иного. Острого, как лезвие бритвы, и сладкого, как запретный плод. Она поймала себя на мысли, что хочет быть для Уэнсдей не просто «объектом для наблюдения». Она хочет быть самым очаровательный объектом в ее коллекции.