В тишине между сердцебиением

Начало декабря принесло в «Невермор» первую настоящую метель. Завывание ветра в трубах старого здания звучало как песня потерянных душ, и Энид, обычно ненавидевшая холод, чувствовала странное возбуждение. Это было дико, первобытно — совсем как то, что бушевало у нее внутри. Уэнсдей, казалось, только расцветала в такую погоду. Ее щеки покрылись легким румянцем, а глаза блестели холодным блеском, будто она была не жертвой стихии, а ее хозяйкой. В одну из таких ночей, когда снег плотной пеленой застилал окна, она не вернулась в комнату после ужина. Беспокойство сковало Энид ледяными тисками. Оно было иррациональным — Уэнсдей явно могла о себе позаботиться, — но неконтролируемым. Надев самый теплый свитер, она, повинуясь импульсу, выскользнула из замка и отправилась на поиски. Следы привели ее на заснеженное поле за академией, к старому, заброшенному дольмену. И там, в свете полной луны, отражавшейся от белоснежного покрова, она увидела ее. Уэнсдей стояла в центре каменного круга, абсолютно неподвижная, запрокинув лицо к ночному небу. Снежинки таяли на ее бледной коже, словно касаясь божества. В ее руках был тот самый смычок, а у ног лежала виоланчель. Она не играла. Она, казалось, слушала саму тишину, впитывая холод и лунный свет. Энид замерла на опушке леса, сердце колотясь где-то в горле. Это было самое прекрасное и самое пугающее зрелище, которое она когда-либо видела. Вдруг Уэнсдей, не поворачивая головы, произнесла тихий, четкий голос, который идеально вписался в ночную тишь: — Ты издаешь больше шума, чем семейство енотов в мусорном баке, Синклер. Твое сердцебиение заглушает даже вой ветра. Энид вздрогнула и сделала шаг вперед, снег хрустнул под ее ботинками. —Я… я волновалась. Ты пропала. — Я не «пропадаю». Я нахожусь там, где считаю нужным, — Уэнсдей медленно опустила голову, ее темные глаза уставились на Энид, казалось, светясь изнутри в лунном свете. — Но раз уж ты здесь… Подойди. Закрой рот. И послушай. Энид, завороженная, подчинилась. Она подошла и встала рядом, внутри круга древних камней. Морозный воздух обжигал легкие. — Что слушать? — прошептала она. — Здесь так тихо. — Именно это и есть иллюзия, — голос Уэнсдей был низким, почти колдовским. — Прислушайся. Шуршание падающего снега. Треск веток на морозе. Дыхание земли под снегом. Сердцебиение… — она сделала паузу, и ее взгляд скользнул по шее Энид, — твоего сердца. Это музыка. Гораздо более сложная и честная, чем все, что можно извлечь из скрипки. Энид закрыла глаза, пытаясь сделать то, что сказала Уэнсдей. И постепенно она начала слышать. Слышать тишину, разбитую на миллионы звуковых осколков. И самый громкий из них — бешеный стук ее собственного сердца, который, казалось, громом в ночи. — Почему ты здесь? — наконец спросила она, открывая глаза. Уэнсдей на мгновение задумалась. —Чтобы чувствовать. Холод обостряет чувства. Он напоминает телу, что оно живо. Что оно может чувствовать боль, холод… и другие вещи. Это ритуал. Более действенный, чем любое зелье с уроков. Она повернулась к Энид, и их взгляды встретились. В темных глазах Уэнсдей не было насмешки. Была лишь всепоглощающая, неумолимая интенсивность. —Что чувствуешь ты, Энид Синклер, прямо сейчас? Энид почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Не от холода. —Я чувствую… что замерзаю, — выдохнула она, не в силах соврать, но и не в силах сказать правду. Уэнсдей медленно, не отрывая взгляда, сняла одну из своих черных кожаных перчаток. Бледными, почти сияющими в темноте пальцами она коснулась щеки Энид. Прикосновение было ледяным, обжигающим. — Ложь, — тихо прошептала Уэнсдей. — Ты чувствуешь жар. И прежде чем Энид успела что-то ответить, Уэнсдей подняла смычок и наконец коснулась им струн виоланчели. Звук, который родился в тишине, был не музыкой, а воплем. Пронзительным, полным тоски и дикой красоты, который резал ночь и заставлял кровь стынуть в жилах. Это был звук самой души Уэнсдей — холодной, одинокой и невероятно живой. Энид слушала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по ее щеке, по тому месту, где только что касались холодные пальцы, катится предательски горячая слеза. Она чувствовала жар. Жар, который сжигал ее изнутри.