В тишине между сердцебиением

Прошла неделя с того ночного ритуала, но ледяное прикосновение пальцев Уэнсдей к ее щеке все еще пылало на коже Энид, как клеймо. Она ловила себя на том, что постоянно трогает то место, будто пытаясь оживить ощущение. Мысли путались, сны стали тревожными и насыщенными темными косами и звуком виоланчели, режущей тишину. Она пыталась вернуться к нормальности — болтала с подругами, слушала громкую музыку, — но все это казалось ей теперь плоской, безвкусной пародией на настоящие чувства. Настоящие, как тот дикий, первобытный вопль виолончели. Однажды вечером они сидели в комнате. Уэнсдей, склонившись над своим дневником, выводила пером какие-то сложные символы, а Энид якобы читала книгу, но на самом деле украдкой наблюдала за игрой света на лице соседки. Комната была наполнена привычным стуком пера и тиканьем часов, но сегодня эта тишина была не комфортной, а давящей. — Ты смотришь, — без предупреждения произнесла Уэнсдей, не отрываясь от письма. Энид вздрогнула и покраснела. —Я… нет. Просто задумалась. — Ты смотришь на меня так, будто пытаешься разгадать шифр, — Уэнсдей подняла голову, ее темные глаза были непроницаемы. — Это начинает раздражать. Если у тебя есть вопрос, задай его. Энид почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Сердце застучало в унисон с часами. Это был ее шанс. Или ловушка. —Тот вечер… у камней… — она начала, запинаясь. — Ты сказала, что холод обостряет чувства. Чтобы чувствовать, что ты жива. Уэнсдей отложила перо, сложив руки на столе. Ее поза выражала терпеливое любопытство ученого. —И что? — Что… что ты чувствовала? В тот момент? — выпалила Энид, сжимая края книги так, что костяшки пальцев побелели. На лице Уэнсдей не дрогнул ни один мускул. —Я чувствовала текстуру воздуха на коже. Вкус метели на языке. Твое запутанное, громкое присутствие, нарушающее гармонию ночи. Это было… достаточно. «Достаточно». Слово, холодное и пустое, как космос. Оно обожгло Энид сильнее любой насмешки. — Просто «достаточно»? — голос ее дрогнул, предательски выдавая боль. — И все? — Что еще я должна была чувствовать? — Уэнсдей склонила голову набок. — Лирический восторг? Душевный подъем? Эти эмоции — для тех, кто не способен вынести тяжесть настоящего момента. И тогда что-то в Энид надломилось. Года накопленной неуверенности, страх быть непонятой, дикая, неконтролируемая надежда — все это вырвалось наружу единым, безрассудным порывом. Она вскочила с кровати, закрыла расстояние между ними и, прежде чем страх успел остановить ее, наклонилась и прижалась губами к губам Уэнсдей. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение. Отчаянное, неумелое, влажное. Прикосновение было шокирующе мягким, а губы Уэнсдей — холодными и неподвижными, как мрамор. Энид почувствовала, как все ее тело вспыхнуло от стыда и ужаса. Она отпрянула, как ошпаренная, глаза ее были полы слез. Уэнсдей не двинулась с места. Она медленно подняла пальцы и коснулась своих губ, будто проверяя их целостность. Ее лицо было маской полного, абсолютного недоумения. В нем не было ни гнева, ни отвращения — лишь глубокая, искренняя растерянность, словно она стала свидетелем совершенно непонятного природного явления. Она моргнула, и ее взгляд сфокусировался на Энид. —Зачем ты это сделала? — ее голос звучал ровно, но в нем впервые за все время знакомства прозвучала genuine, неподдельная растерянность. — Это был какой-то… неудачный ритуал примирения? Попытка заставить меня замолчать? Или… — она остановилась, и в ее глазах мелькнула тень чего-то, что Энид не могла распознать. — Или твой разум окончательно отказывает под давлением всей этой… розовой мишуры? Энид не ответила. Она не могла. Вместо этого она развернулась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью, оставив Уэнсдей сидеть одну в гробовой тишине, с отпечатком неловкого поцелуя на губах и с миллионом немых вопросов в глазах.