В тишине между сердцебиением

Энид не знала, сколько времени провела, плача в пустой аудитории. Когда рыдания наконец стихли, оставив после себя пустоту и головную боль, она услышала мерные, уверенные шаги в коридоре. Они были слишком знакомы, чтобы их не узнать. Сердце Энид бешено заколотилось, предчувствуя неминуемую расправу. Она вжалась в стену, словно пытаясь слиться с камнем. Шаги остановились у открытого входа. В дверном проеме возникла силуэтная фигура Уэнсдей, подсвеченная тусклым светом факелов в коридоре. Она стояла неподвижно, оценивая обстановку. — Найти тебя было несложно, — раздался ее ровный голос, нарушая давящую тишину аудитории. — Ты оставляешь за собой след из оброненных слез и нарушенного эмоционального равновесия. Эффективно, хотя и непрактично. Энид не ответила, лишь сглотнула комок в горле, готовясь к худшему. Уэнсдей вошла внутрь. В руках она держала не оружие, а… две чашки. Дымящиеся. Она молча протянула одну из них Энид. — Чай из паутины аконита и корня мандрагоры, — пояснила она, видя недоумение на заплаканном лице Энид. — Способствует… стабилизации нервной системы. Или параличу дыхательного центра, если неправильно заварен. Я рассчитала дозировку. Энид машинально взяла чашку. Тепло от керамики обожгло ее замерзшие пальцы. Она с опастью посмотрела на темную, почти черную жидкость с странным металлическим запахом. — Это… яд? — прошептала она. — Все есть яд, вопрос лишь в дозе, Синклер, — парировала Уэнсдей, сделав небольшой глоток из своей чашки. — Считай это жестом… исправления методологической ошибки. Она поставила чашку на стол и уставилась на Энид своим пронзительным взглядом. — Я проанализировала произошедшее, — заявила она, как будто докладывала о результатах научного эксперимента. — Твой поступок, хотя и абсолютно лишенный логики и такта, не был актом агрессии. Это была попытка коммуникации, основанная на романтической или, возможно, гормональной привязанности, которую ты испытываешь ко мне. Энид почувствовала, как земля уходит из-под ног. Услышать это вслух, да еще таким сухим, бесстрастным тоном, было в тысячу раз хуже, чем любая насмешка. — Я… я не знаю, о чем ты… — попыталась она солгать, но голос ее предательски дрогнул. — Не трать силы на отрицание, это бесполезно, — отрезала Уэнсдей. — Данные собраны, гипотеза подтверждена. Вопрос не в факте, а в том, что с этим делать. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Я не испытываю и, вероятно, никогда не буду испытывать подобных сентиментальных импульсов, — продолжила она, и ее слова резали, как скальпель, — но я также не испытываю и желания прекращать наше… сосуществование. Ты — интересный казус, Синклер. Нарушитель паттернов. Твое присутствие… стимулирует. Энид молча смотрела на нее, пытаясь понять, где в этих словах скрыто оскорбление, а где — неловкий, искривленный комплимент. — Поэтому я предлагаю пересмотреть границы нашего взаимодействия, — заключила Уэнсдей. — Ты прекращаешь попытки физического контакта непредсказуемого характера. А я… — она немного запнулась, как будто слова давались ей с трудом, — я буду учитывать твою… эмоциональную уязвимость… в своих дальнейших действиях. Это разумно? Энид понимала, что это возможно самое близкое к извинению и принятию, что она когда-либо получит от Уэнсдей Аддамс. В ее груди странным образом смешались боль, облегчение и капля безумной надежды. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Хорошо, — Уэнсдей отпила еще чая. — Тогда протокол установлен. Теперь допей свой чай. Он остывает, а правильная температура критична для избежания паралича.