В тишине между сердцебиением

Установленный «протокол» изменил все и ничего одновременно. Воздух в их комнате больше не был наполнен невысказанным напряжением, а скорее тяжестью молчаливого договора. Энид старалась изо всех сил. Она подавляла порывы прикоснуться, отводила взгляд, когда он задерживался на Уэнсдей слишком долго. Это было мучительно, но в этой боли была странная ясность. Уэнсдей, со своей стороны, словно взяла на себя роль бесстрастного куратора. Ее наблюдения стали еще более пристальными, почти микроскопическими. Она могла указать на малейшую дрожь в руках Энид или на изменение ритма ее дыхания, комментируя это с холодной точностью диагноста. — Твой пульс участился на пятнадцать процентов, — заявляла она, когда Энид невольно краснела под ее взглядом. — Интересная физиологическая реакция на простой зрительный контакт. Энид научилась просто кивать, пряча смущение за глотком чая или книгой. Она стала объектом самого подробного исследования в ее жизни, и часть ее даже расцветала под лучами этого ледяного внимания. Однажды ночью Энид проснулась от кошмара. Ему не хватало формы, лишь ощущение падения и леденящий ужас. Она села на кровати, сердце колотилось, дыхание сбилось. Комната была погружена в темноту, нарушаемую лишь слабым светом луны, падающим на кровать Уэнсдей. — Тебе снилось, что тебя хоронят заживо? — раздался из темноты спокойный голос. — Или нечто более банальное? Энид вздрогнула, не ожидая, что Уэнсдей не спит. —Я… не помню, — выдохнула она, все еще пытаясь отдышаться. — Просто страшно. Последовала тишина. Потом скрип кровати. Уэнсдей встала и подошла к ее кровати. В лунном свете она казалась призраком — бледная, в длинной чёрной ночной рубашке и таких же штанах. — Двигайся, — скомандовала она тихо, но твердо. Энид, ошеломленная, автоматически отодвинулась к стене. Уэнсдей села на край кровати, затем легла рядом, на спину, сохраняя несколько дюймов расстояния между ними. Она лежала идеально прямо, руки сложены на груди, как вампир в гробу. — Что… что ты делаешь? — прошептала Энид, ее сердце теперь стучало уже по совершенно иному поводу. — Эксперимент, — так же тихо ответила Уэнсдей, глядя в потолок. — Физическая близость, как известно, стимулирует выработку окситоцина и снижает уровень кортизола. Логично предположить, что это может нейтрализовать последствия ночного кошмара. Кроме того, твое беспокойство нарушало мой покой. Это наиболее рациональное решение. Энид не знала, что на это ответить. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, остро осознавая каждую точку пространства, отделяющую ее тело от тела Уэнсдей. Она чувствовала исходящий от нее холодок, слышала ее ровное, размеренное дыхание. Запах старой бумаги, чернил и чего-то металлического, всегда окружавший Уэнсдей, здесь, в ее постели, казался оглушительным. — Расслабься, Синклер, — произнесла Уэнсдей, не поворачивая головы. — Твое напряжение сводит научную ценность эксперимента на нет. По иронии судьбы, ее слова подействовали. Энид медленно выдохнула, позволяя телу утонуть в матрасе. Ужас от кошмара отступил, сменившись совершенно новым, оглушающим волнением. Они лежали рядом в тишине, и Энид чувствовала, как ее веки тяжелеют. Не от сна, а от тяжести этого момента. Перед тем как погрузиться в забытье, она почувствовала, как холодные пальцы Уэнсдей осторожно, почти механически, коснулись ее запястья, легя на бешено бьющуюся пульсацию. — Частота сердечных сокращений все еще высока, — прозвучал в темноте безразличный комментарий. — Но ритм… выравнивается. И для Энид этого было достаточно. Она заснула с чувством, что мир перевернулся с ног на голову, но каким-то непостижимым образом это было именно то, что ей было нужно.