В тишине между сердцебиением

Проснувшись, Энид еще несколько минут лежала с закрытыми глазами, пытаясь осмыслить реальность прошлой ночи. Тело ныло приятной, глубокой болью, а на коже под одеялом пылали невидимые следы. Она повернулась. Рядом, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в подушку, спала Уэнсдей. Впервые Энид видела ее такой — беззащитной, почти обычной. Луч зимнего солнца выхватывал из полумрака полосу на ее спине, и Энид увидела там тонкие, едва заметные шрамы — молчаливые свидетельства другой жизни. И вдруг, подогретая этой иллюзией нормальности и остатками ночной смелости, в Энид проснулся ее внутренний оборотень. Не тот, что рычал от подчинения, а тот, что хотел заявить о себе. Хотел доказать, что она не просто объект для изучения. Что она тоже может быть активной. Может вызывать в Уэнсдей те же безумные чувства. Она медленно, стараясь не шуметь, приподнялась на локте. Ее тень упала на спящую Уэнсдей. Сердце колотилось где-то в горле, но это был уже не страх, а азарт. Она наклонилась и коснулась губами одного из тех тонких шрамов на спине. Реакция была мгновенной. Тело под ней вздрогнуло, как от удара током. Не успела Энид даже осознать, что происходит, как мир перевернулся с оглушительной силой. Она оказалась на спине, прижатая к матрасу всем весом Уэнсдей, ее запястья зажаты в стальных обручах из холодных пальцев над головой. Уэнсдей уже не спала. Ее глаза, черные и бездонные, пылали холодным огнем. В них не было ни сонливости, ни удивления — лишь мгновенная, готовая к уничтожению угроза. — Объясни свой маневр, — ее голос был тихим, низким и опасным, как шипение змеи. Энид попыталась вырваться, но хватка была абсолютной. Ее собственная сила, сила оборотня, казалось, испарилась под этим ледяным взглядом. —Я… я просто хотела… — она запнулась, задыхаясь. — Ты нарушила протокол, — перебила ее Уэнсдей, не повышая тона, но каждое слово било, как плеть. — Ты предприняла несанкционированную атаку. Думала, что пока я уязвима, ты сможешь взять инициативу? Наивно. Одна рука Уэнсдей отпустила ее запястье и молниеносно обвила ее горло, не сдавливая, а просто лежа там, как напоминание о том, кто здесь главный. Холодные пальцы впились в кожу точно в те точки, где пульсировала кровь. — Твое тело говорит на языке, который я уже поняла, Синклер, — продолжила Уэнсдей, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Твой пульс сейчас бешеный. Не от страха. От возбуждения. Потому что ты снова у меня во власти. Потому что тебе не пришлось ничего решать. Потому что я не позволила. Энид не могла дышать, не могла мыслить. Она могла только смотреть в эти бездны и чувствовать, как предательское тепло разливается по ее низу живота. Уэнсдей была права. Унизительно, шокирующе права. — Ты не хочешь вести, Энид, — прошептала Уэнсдей, и ее губы скользнули по щеке Энид к уху. — Ты хочешь, чтобы тебя заставили подчиниться. И я… я единственная, кто может дать тебе это. Ее рука сжалась на горле чуть сильнее, перехватывая дыхание, и Энид застонала, выгибаясь под ней. Это было ужасно. Это было идеально. Уэнсдей отпустила хватку, позволив ей сделать жадный глоток воздуха, и ее пальцы проделали стремительный путь вниз, между ее ног. Но это не было лаской. Это было вторжением. Быстрым, точным, безжалостным, не оставляющим времени на подготовку. Энид вскрикнула, но ее крик был тут же поглощен губами Уэнсдей. Поцелуй был жестким, требовательным, почти карающим. Он говорил яснее любых слов: Ты моя. Ты играешь по моим правилам. Движения ее пальцев внутри были такими же — не приносящими удовольствия, а доказывающими власть. Они находили чувствительные точки и безжалостно давили на них, вызывая не сладость, а острую, почти болезненную чувствительность. Энид металась под ней, пытаясь увернуться, но Уэнсдей всем своим весом прижимала ее к кровати, не оставляя ни шанса на побег. — Вот видишь? — ее голос звучал у самого уха, снова спокойный и аналитичный, контрастируя с тем, что творили ее руки. — Ты даже не пытаешься по-настоящему бороться. Ты просто принимаешь. Как и должно быть. И самое ужасное было то, что она снова была права. Сопротивление Энид было театром, игрой, частью ритуала подчинения. Ее тело уже вовсю отвечало на эту грубую, безэмоциональную стимуляцию, предательски нагреваясь и сжимаясь вокруг ее пальцев. Оргазм накатил на нее внезапно и жестоко, не как сладостная разрядка, а как наказание. Он вырвал из ее груди сдавленный, надломленный стон и заставил ее задржать в унизительных, неконтролируемых конвульсиях под неподвижным телом Уэнсдей. Когда спазмы отпустили, Уэнсдей медленно вынула пальцы. Она посмотрела на влажные, дрожащие бедра Энид, затем поднесла пальцы к своим губам. — Наказание принято, — констатировала она. — Протокол восстановлен. И, повернувшись, она встала с кровати и направилась в душ, оставив Энид лежать разбитой, униженной и абсолютно, до дрожи в коленях, удовлетворенной. Ее попытка атаки провалилась с оглушительным треском. И часть ее не хотела, чтобы было иначе.