В тишине между сердцебиением

Стук воды в душевой стал единственным звуком, нарушающим гробовую тишину комнаты. Энид лежала неподвижно, прислушиваясь к нему, к собственному бешеному сердцебиению, к тихому шелесту простыней при малейшем движении. Воздух все еще был густым и тяжелым, пропитанным запахом их тел, власти и капитуляции. Она чувствовала себя разобранной. Ее попытка взять инициативу оказалась жалкой пародией, детским лепетом на языке, которым Уэнсдей владела в совершенстве. И самое ужасное — ее саму это возбуждало до потери пульса. Унижение смешивалось с гордостью за то, что она принадлежит тому, кто настолько силен, кто не позволяет ей перейти черту. Шум воды прекратился. Через несколько минут дверь душевой открылась, и в комнату вернулась Уэнсдей. От нее пахло холодной водой и ее обычным, строгим мылом. Она была полностью одета в свои черные, безупречные одежды, словно и не было только что пережитой бури. Ее влажные волосы были собраны в тугой узел. Она не посмотрела на Энид, подойдя к своему столу и принявшись собирать книги. Действия ее были выверенными, экономичными. Казалось, она уже мысленно переместилась в следующий пункт своего расписания. Энид медленно села на кровати, кутаясь в простыню. Она чувствовала себя голой и уязвимой не только физически. —Уэнсдей? — ее голос прозвучал хрипло и неуверенно. Уэнсдей остановилась, но не обернулась. —Урок усвоен? — спросила она ровным, лишенным эмоций тоном. Энид кивнула, хотя та не видела этого. —Да. — Хорошо. — Уэнсдей повернулась, наконец взглянув на нее. Ее глаза были пусты, как всегда, но в них не было и тени утренней ярости. Лишь привычная, ледяная ясность. — Тогда одевайся. Мы опаздываем на зельеварение. И в этом был весь ее мир. Для Уэнсдей произошедшее было не ссорой, не примирением, не интимным прорывом. Это был урок. Эксперимент. Еще одна собранная точка данных.. Энид послушно слезла с кровати, ее ноги дрожали. Она натянула на себя свой самый яркий, самый розовый свитер, словно пытаясь хоть как-то защититься от пронизывающего холода, исходящего от Уэнсдей. Но даже под толстой шерстью она чувствовала жгучие следы ее зубов на своей коже. Они молча вышли из комнаты и направились по коридору. Уэнсдей шла чуть впереди, ее шаги беззвучны и уверенны. Энид следовала за ней, как тень, чувствуя, как на нее косились другие студенты. Она ловила себя на мысли, что ищет на шее Уэнсдей следы — свои следы. Но кожа там была чиста и бела, как всегда. Перед дверью в аудиторию Уэнсдей остановилась и, наконец, повернулась к ней. —Твой воротник, — произнесла она тихо. Энид машинально потянулась к шее, поправляя свитер. И тогда пальцы Уэнсдей неожиданно легли поверх ее пальцев. Прикосновение было кратким, холодным, но от него по спине Энид пробежали мурашки. — Не выставляй напоказ то, что принадлежит мне, — беззвучно прошептала Уэнсдей, и в ее глазах на мгновение мелькнула та самая, знакомая now темная искра. — Это не для чужих глаз. Она отпустила ее руку и вошла в аудиторию, не оглядываясь. Энид замерла на пороге, чувствуя, как по ее щекам разливается жар. И в ее груди, рядом с остатками стыда и унижения, расцвел странный, новый цветок — тихое, безоговорочное счастье. Она была ее. Со всеми своими шрамами, своими правилами, своей холодной жестокостью. И для Энид это было единственной правдой, которая имела значение. Она потянула воротник повыше, пряча знаки собственности, и шагнула внутрь, навстречу новому дню, новому уроку, новой главе их странного, идеально несбалансированного танца.