В тишине между сердцебиением

Глава 18: Тихая метка Прошло несколько дней. Ожог зажил, не оставив и следа, благодаря стараниям Уэнсдей. Но невидимая рана в душе Энид, напротив, лишь разгоралась. Она наблюдала за Уэнсдей с новой, болезненной остротой. Каждая ее холодная реплика, каждый отточенный жест, каждый момент безразличной концентрации — все это наполняло Энид таким трепетным обожанием, что ей казалось, ее сердце вот-вот разорвется. Она хотела кричать о своей любви на весь «Невермор», но знала, что любое громкое признание будет отвергнуто, высмеяно или проигнорировано. Слова были бесполезны. Уэнсдей общалась на ином языке — языке действий, тишины и владения. И тогда Энид поняла, как она может ответить. На том же языке, но со своим, уникальным акцентом. Она выбрала момент, когда Уэнсдей погрузилась в чтение древнего фолианта в библиотеке, уединившись в самом дальнем, пыльном углу. Солнечный луч, пробивавшийся через витраж, окрашивал ее черные волосы в изумрудные и пурпурные отсветы. Энид подошла бесшумно, затаив дыхание. Она достала из кармана то, что искала все эти дни в окрестных лесах — засушенный, хрупкий цветок ночной фиалки. Он был невзрачным, серовато-лиловым, но обладал одним уникальным свойством — его аромат, едва уловимый, проявлялся только в полной темноте, становясь густым, пьянящим и неуловимым, как сам сон. Уэнсдей не подняла головы, но Энид знала, что та осознает ее присутствие. Ее поза стала чуть более собранной, чуть более ожидающей, как у хищника, улавливающего малейшую вибрацию воздуха. Не говоря ни слова, Энид протянула руку и осторожно, с бесконечной нежностью, вплела хрупкий стебелек в ее идеально гладкую косу. Цветок затерялся среди черных шелков, став почти невидимым. Уэнсдей замерла. Ее пальцы сжали страницу. Она не отшатнулась, не смахнула его. Она просто… позволила. Ее взгляд оставался прикованным к книге, но Энид увидела, как напряглись мышцы ее шеи, как замедлилось ее дыхание. — Это что? — наконец произнесла Уэнсдей, и ее голос был низким, без узнаваемых эмоций. — Это я, — тихо ответила Энид. Ее сердце колотилось так, что, казалось, было слышно в библиотечной тишине. — Моя метка. Ты не увидишь ее. Но сегодня вечером, когда ты останешься одна в темноте, ты почувствуешь мой запах. И ты будешь знать, что я там. Что я выбрала тебя. Она не стала ждать ответа. Не посмела. Развернулась и ушла, оставив Уэнсдей сидеть с цветком в волосах и с невысказанным вопросом в слишком темных глазах. Весь день Энид ловила на себе ее взгляд. Он был не гневным, не раздраженным. Он был… аналитическим. Заинтригованным. Уэнсдей, казалось, изучала ее с новой точки зрения, как будто Энид внезапно проявила неожиданное, сложное свойство. Поздно вечером, уже в их комнате, Уэнсдей, готовясь ко сну, наконец извлекла тот самый цветок из своей косы. Она держала его в пальцах, рассматривая при свете единственной свечи. — Ночная фиалка, — констатировала она. — Hesperis matronalis. Символизирует молчаливое обожание и верность в тени. Достаточно банально. Энид, уже лежавшая в кровати, сглотнула, готовясь к насмешке или уничтожающей критике. Но Уэнсдей не бросила цветок. Она поднесла его к носу и вдохнула. Аромата еще не было. —Неэффективный способ пометки, — произнесла она, но положила засушенный цветок на свою тумбочку, рядом с перочинным ножом и часами. — Но… оригинальный. Она задула свечу. Комната погрузилась в абсолютную тьму. И через несколько минут тихий, ровный голос прозвучал из темноты: —Он пахнет тобой. Энид замерла, не дыша. — Сладость. И упрямство, — продолжила Уэнсдей. Ее голос был задумчивым. — И что-то еще… неуловимое. Ты стала сложнее, Синклер. В темноте Энид улыбнулась. Она свернулась калачиком под одеялом, прижимая к груди подушку, которая пахла Уэнсдей. Ее метка была принята. Не отвергнута, не высмеяна. Исследована. И оставлена рядом. Это была не победа. Это было перемирие. Признание на том самом, немом языке, который они теперь разделяли. И для Энид этого было больше, чем все громкие слова любви в мире. Она закрыла глаза, вдыхая свой собственный запах, смешанный с ее запахом в темноте, и впервые за долгое время уснула абсолютно спокойной.