Война для мира

Джейс сунул калейдоскоп во внутренний карман джинсовки, точно зная — для Джулиана. Джейс не думал, что это когда-то могла быть его игрушка, просто хотел принести ему что-то такое. Силуэт в зеркале исчез, но свет стал ярче, и Джейс теперь изучал комнату, продолжая рассказывать. Что-то было историей о Гетле, что-то о нем и Академии. Странный дух не отвечал, но и страшного ничего не делал, и Джейс… вдруг нашел фотографии. Это было чертовски странно, трудно было представить, чтобы Гетла стремилась запечатлеть мгновения жизни, но они были. Джейс смотрел на них, внезапно подписанные датами, и скоро нашел фотографию малыша лет трех, а дата внизу не подходила ни Блэйзу, ни Джулиану. — Рэйвен, три года, — прочитал Джейс вслух. — Рэйвен — это ты. И ты… Джейс считал быстро: Рэйвен должен был быть тем самым, что Гетла получила от Рудольфа. Их сыном.

***

Ты спрашиваешь так, словно и правда говоришь со мной? А я вздрагиваю и… Между нами бесконечность стен и воздуха, бесконечность комнат, но… всего лишь — тонкая гладь стекла. Я мысленно прикладываю ладонь к нему и оставляю ее там, не давая отпечатку шанса исчезнуть, странно затаив дыхание. Еще никого я не подпускал так близко. Я не жду ответного жеста, просто… проявляюсь. «Рэйвен — три года». Это… я? Меня прошибает сильнее: до острой дрожи и боли в груди. Словно я не могу и не хочу знать. Джейс не касается, но… даже от недоприкосновения пробирает, по телу бегут мурашки, один за одним поднимая волоски. Оно тоже… оживает? Я запоминаю эти новые ощущения и длю момент, не отнимая руки — оставаясь на стекле дымчатым следом. И горячо становится уже где-то внутри, чуть-чуть пониже солнечного сплетения. «Рэйвен — три года». От слов не становится легче, нет… Меня разбирает смех: маленькая Гетла мертва уже дважды, но… все еще приходит. Возвращается снова. И она стала много жестче. Так что… кто я — я не знаю. У меня в сердце давно уже пророс осколок. Оно заледенело, и иначе я не умею. Но думаю: «Поговори со мной еще, останься. Я покажу тебе множество комнат, анфиладу галереи. Даже спальню. Если захочешь, я покажу тебе так много. Только не останавливайся. Только не бойся. Только останови свой путь и…» Я вдруг верю, что ты — тот, кто не сбежит. Понятия не имею зачем это мне, но крепко-накрепко запираю дверь. Это ново — я никогда и никого не держал. Но сейчас пудовый засов ложится на дверь с другой стороны. Я оставляю тебя себе, хотя не собираюсь похоронить тут одним из ее скелетов. Ты полон странной, неведомой мне силой. Другой. Ты не пахнешь ни чудовищем, ни божеством. Только свежестью воздуха за окном и солнцем, которого я не видел уже много лет. Я захлебываюсь и пью этот воздух.

***

Джейс уже понял, что стоит обращаться к зеркалу. И теперь увидел не человека, лишь отпечаток руки. Джейс отложил фотографии и сам коснулся ладонью стекла. — Рэйвен, — повторил он. — Мне кажется, я знал твоего отца. Не сказал бы, что он был лучшим в мире человеком, но тебя бы он любил. И еще… я бы тебе показал… Джейс прикрыл глаза и выдохнул вместе с магией: — Джулиана. Джейс вернулся к фотографиям и скоро нашел нужную, он не узнал Джулиана, но дата внизу не оставляла сомнений. Джейс сложил две рядом, а потом показал Рэйвену, теперь Джейс не сомневался, в зеркало. — Это ты, и он. Джулиан сын Изабеллы… А ты — Гетлы. Дядя стало быть. И я прошу тебя… — Джейс выдохнул снова, почти бесконтрольно заставляя воздух обтечь его и невидимого Рэйвена. — Просто выйди ко мне.

***

Я… не то чтобы не рад, вот только я не могу никуда и ни к кому выйти. — Я не могу, — надпись появляется и исчезает, почерк у меня витиеватый, такой как любила Гетла. Так и подмывает написать что-то еще, но я пока не знаю — что. Во мне бездна мыслей и чувств. Я… чей-то дядя? Я… не… понимаю… Это никак невозможно. И этого не объяснить. Зато во мне просыпается гостеприимный хозяин. Сначала накорми, а потом уже остальное — верно? И дверь гостиной распахивается, по половицам шуршит, а следом открывается проход в кухню. Там есть чудо из чудес — скатерть-самобранка. Она красива, пусть и потерта. И одинока, как… я? Штопать я не умею, да и не сумел бы, но скатерть прощает. Она любит поболтать, но я велю ей молчать, и она не заговаривает с путниками, хотя щедро им подает. Не всем. Но я не сомневаюсь, что наш сегодняшний гость ей понравится.

***

Джейс не стал спорить: уверенно прошел в распахнутую дверь и оказался в кухне, неприбранной и разоренной даже. Джейс поднял пару чугунков, ставя их на полку, а потом подошел к столу. Скатерть на нем была посеревшей, местами нитки расходились, а еще на ней было полно крошек. Джейс осторожно собрал скатерть и так же осторожно стряхнул крошки в один из чугунков, а потом снова расстелил. Скатерть была очередной безделушкой, которой он не нашел в особняке. — Ой! — охнула скатерть, не сдержавшись, и Джейс улыбнулся. — Не стесняйся, — сообщил он с улыбкой Скатерть расправила свои края сама, стелясь по столу, по всему видно, довольная до ужаса: — Здравствуй, добрый молодец! — скатерть затихла, чтобы припомнить свой голос и продолжила: — Как редко встретишь человека, что прежде стряхнет крошки. Благодарствую. Но и мне есть чем ответить. Изволь испробовать моих кушаний. Все на твой вкус! Скатерть рисовалась, голос ее звенел колокольчиком, и она уже метала блюда на стол. Приемущественно булочки да пироги, ну и свежие фрукты. Джейс улыбнулся и сказал мягко: — Вас забыли. Как и вашего хозяина. Слышишь, Рэйвен, — это Джейс произнес зычно, чуть сотрясая воздух. — Ты всему этому хозяин теперь. Джейс ласково погладил скатерть и поискал зеркало. Его не нашлось, но Джейс был уверен его слышно. — Выйди, Рэйвен, — повторил Джейс. — Я не испугаюсь и не убегу. Зато может… покажу тебе что-то стоящее. Джейс совсем не боялся, он не мог связаться ни с кем из своих, но мозаика собралась в его голове. Рудольф оставил Гетле то, чего сам не знал — сына. Мальчика, которого Джейс увидел на фотографии. Так похожего не на Блэйза, а на Джулиана. Если, как завещала Бронна, смотреть в глаза. — И не обижу, — пообещал Джейс. — Я пришел не один, но никто не обидит тебя. Никто из нас не похож на Гетлу.

***

Путник получает великую милость: Самобранка ставит ему вино, сама без приказа. И приговаривает с давно уже не свойственной ей нежностью: — Кушай, молодец, а то эк какой худенький, пусть и… очень ладный. Устал, проголодался с дороги. Так мы устроим настоящий пир, — Самобранка явно входит в раж. Камин разгорается, хотя я ему не велел. И поразительно, но центр стола венчает кувшин, прозрачный и потный от капель. Я силюсь угадать, что за напиток преподнесла скатерть гостю. Что-то особенное — на его вкус? И пока у меня так странно щемит в груди, я думаю о том, что… Гетла может вернуться. Пусть теперь она приходит редко, но возвращается — всегда. И это опасно, ей новый гость не понравится. А еще о том, что… выйти я не могу, пусть дом отзывается мне, но… Дом весь шевелится, исполняет симфонию старых половиц и пыли, собирается и старается показать себя с лучшей стороны. А я вдруг понимаю, что тоже голоден. Впервые меня берет досада, что мне не разделить булки с гостем. И не испить созданный для него одного напиток, не узнать, каков он на вкус. Я замираю и давлюсь воздухом. Его явный переизбыток, и я глохну от собственного дыхания. Самобранка же двигает изъеденной молью кисточкой, чуть морщит складки и отвечает за меня: — Молодец внимателен, обходителен, добр, смел и умен к тому же. Как же редко встретишь… человека… достойного. А хозяин наш… то ли есть, то ли нет, кто ж его знает, витязь? Чуды юды — они такие. Морок один, мелькнет и растает в темноте, будто и не было. Ты попотчуй пирожков-то. Домашние, своими руками испекла. А у хозяина с детства дурной аппетит, ему и ползернышка — еда, никакой мне радости на старости лет. Добрые люди не то, чтобы забыли нас. Они может и не знали? Но ты говори. Мы любим, когда нам сказывают. Ты, что же, глаголешь… не придет больше ведьма? Я то ли разгневан, то ли поражен, но слова вымолвить не выходит. Кажется дом мой и моя скатерть идут мне наперекор. А я к такому не привык. Они вообще-то слушные. И я им обычно нравлюсь много больше… маленькой Гетлы — уж точно. «Язык у кого-то без костей. Так можно и без него остаться,» — думаю я, но знаю — Самобранка слышит, только вот… Мысли мои ничуть ее не впечатляют. — Ты кушай, у нас нет к тебе зла, — произносит Самобранка старую волшебную присказку, — не может быть, чтобы не проголодался в пути, он ведь не легким был. Да только… То, что за окнами делается, до того хозяину не дотянуться. Но чистые сердцем там не сгинут — поплутают чутка, да и найдут дорогу то ли сюда, то ли обратно. Самобранка откровенничает и выдает наши секреты — один за одним, а я отчего-то не слишком-то ее останавливаю. Просто… смотрю.

***

— Ведьма мертва. И дочь ее. А внук… в моей темнице. Он проговорился, что держит где-то людей, и мы нашли этот дом, — объяснил Джейс. — У меня мало времени, уважаемая, я бы и рад задержаться… Но… Джейс замолчал, он не знал как объяснить, как убедить. Он не злился на Рэйвена, но все же раздражался, что не выходит. — Меня ждет… второй внук Гетлы. В нем нет ее силы, он другой. Чистый сердцем, — использовал Джейс оборот. — Пожалуйста, Рэйвен… Ты не морок, ты человек, маг… И мне кажется, тебе по силам помочь мне. Ведь… ты убил их. Джейс был почти уверен в этом. Во время ритуалов, до перехода силы был момент абсолютной слабости Вершителей, момент, когда они готовились наполниться чужой магией, и именно в этот момент удалось их пленить. Но их ненависть была много меньше ненависти, которая должна была жить в Рейвене, а контроль силы много больше. — И если ты смог это, то сможешь и многое другое теперь.

***

Я с отчаянием бью в пол, еще и еще. Я убил ее, да! Даже дважды, вот только… Она не перестала приходить. Из слов Джейса выходит, что… это какое-то особенное проклятие? В мыслях моих полный разброд, я не могу осмыслить, что… у Гетлы… взрослый внук? Время играет со мной злую шутку — я окончательно теряюсь и таращусь на свои… ладони. Их не рассмотреть в темноте, но… они белеют, точно как человеческие. В горле рождается какой-то звук, но я не помню… как выпустить его на волю и от этого — больно. И… теперь становится страшно, что гость найдет… Меня? Самобранка медленно собирает угощение, но пирожки и воду оставляет. — Солнца в этом доме отродясь не бывало. Вот ты только заглянул, так свети. Да иди на поиски. Я бы… тебе присоветовала в подвал сходить. Ступай прежде всего туда, никого не слушай. Людей в доме нет, но что там вокруг я не ведаю. Но ты иди вниз, пока путь открыт. Ты хозяину имя дал, тебе его и искать. Да не игры это — свидитесь, сам поймешь. Мы… тут давно все, видно, тебя ждали. Да помни одно — любая дверь тебе отворится, если захотеть. Нечего тут бояться. Настоящему человеку все дороги открыты. Только ты… куда бы ни пошел, не оглядывайся. У страха глаз велики, а у моего господина они как плошки. А ты слушай, да на ус мотай, пусть и безусый. И в зеркала, коли встретишь, попристальнее смотри. Сны — они тут все кажутся, да верить им стоит. Пока Самобранка говорит, я стекленею и замираю, изо рта вылетает холодный пар, а сердце больно горит в груди и бьется, бьется. Этого ведь просто не может быть. Никогда… Никто не придет — так она говорила. Убивая ее впервые, я верил, что сумею выйти. Тогда и начертил круги, но… они не спасли. Я попытался второй раз. Но… у меня ведь не вышло тогда — не выйдет и сейчас. Я гораздо слабее. Я так и не знаю: что я? Но мне не уйти — я привязан к этому дому всем своим существом. Как можно выйти… из себя? Но сердце хочет верить… Ему мысли не указ.

***

Колдовство, доброе колдовство дрожало за гостем в темноте, куда он уходил стремительно и непоколебимо. И путь его был светел, что ни делай. Самобранка на то не надеялась, но когда-нибудь правда должна была выйти на свет. Ее хозяин не мог и не умел разделить ни своего горя, ни… своей победы. Но Джейс уже шел туда… — шел прямиком к скелетам в шкафу. Никто в этом доме от руки хозяина не умер зря, и путник мог о том понять. Самобранка верила, что поймет. А после тех скелетов… ничего уже не испугается. Для Джейса вспыхивали фонари в пути, направляя — хозяин не знал, но хотел, чтобы гость дошел.