Война для мира

Лика не боялась, но все же чуть дрожала. Она привыкла подчиняться и одному взгляду Кьярра, но сама… Она не подходила к нему почти никогда. Он не нуждался в ней — Лика знала — просто сила, просто секс, но никогда что-то теплое и настоящее. Так она думала всегда, хотя наедине с ним — забывала. Тогда это казалось удивительным, но только улучшало переход силы, теперь Лика даже понимала — почему. Как бы все ни выглядело со стороны, как бы ни было срашно, что их видят, что бы Кьярра ни говорил до или после — она отдавала легко и добровольно. — Ты сейчас правду сказал? — прошептала Лика, все же решаясь и заглядывая Кьярра в лицо. — Потому что… если я сейчас тебе поверю, а ты обманешь… Кьярра не перестал обнимать одной рукой, когда другой поймал ладонь Лики, поднес ее к губам, поцеловал ледяные пальцы: — Я еще почти ничего и не сказал. Не сказал, как… Давно… я люблю тебя, — Кьярра еще никогда никому не говорил подобных слов. — Ты моя особенная. Ты и не знаешь, как… Там, в камере, я мечтал только, чтобы они разглядели тебя, поняли все и простили, как хотел верить, что… Может, меня обернут в кого-нибудь… Пусть даже в жалкую букашку, но… Тогда я смогу приходить к тебе. Когда Рэндом со мной говорил, я начал надеяться на большее: стать кем-то вроде волка, защищать тебя, сидеть у твоих ног, засыпать у твоей постели, охраняя твой сон. Кьярра говорил, наконец, когда до этого молчал так долго. — Тогда… в самый первый раз я… Так хотел сказать тебе, чтобы ты не боялась, что все будет хорошо. И… Я ужасно жалею, что все было так. Просто… Я не знал, как еще защитить тебя. И не… Не мог отдать тебя никому другому. Я понимаю, у тебя нет причины мне верить, но… Лика, я готов ждать, сколько угодно. Особенно сейчас, когда ты позволяешь говорить с тобой, когда подпускаешь так близко и можно вот так… обнимать тебя. Темное пламя вокруг них все не таяло, наоборот, разрасталось, сплетаясь с ростками, расцветало вместе с наливающимися бутонами дивной красоты, делая вокруг них ночь посреди дня, уютную, теплую, чуть светящуюся пламенем. Теперь цветы светились изнутри, приглушая вокруг них дневной свет, но глаза Кьярра горели, когда для него Лика освещала все, как самая яркая в мире звезда. Он смотрел на нее, грея дыханием пальцы, снова то и дело осыпая их мелкими поцелуями. И это было, конечно, большее, что он мог бы себе позволить. — Я клянусь… Пусть моя сила исчезнет, пусть она даже убьет меня, если… когда-нибудь я тебя обману. Я и без того делал это очень долго. Просто ты… Ты должна была верить, бояться, мучиться. Чтобы… Никто не решил, что я не справляюсь, и не сменил… меня. Вот теперь… Теперь я и правда сказал. И снова прошу прощения. Лика не плакала, но глазам стало больно и влажно, она снова тихо кивнула, а после… Ей нечего было стесняться Кьярра, хотя раньше всегда так и было, но теперь… Лика не хотела врать тоже. — Я бы умерла, наверное, если бы кто-то… сменил тебя… Потому что только с тобой… Влюбляться в их мире было расточительностью и глупостью, еще большей — ждать ответного чувства или верить, что оно изменит их предназначение, убережет от чего-то. Но в Кьярра влюбиться было легко — он был красивым, ярким, с самой лучшей в мире улыбкой и самым жарким взглядом темных глаз. Лика никогда не жалела, что он был первым, лишь о том, что не единственным. Но общие ритуалы были редки, а Кьярра и правда сделал все, чтобы вне их только он один и приближался к ней. А теперь он снова был близко… Лика не решилась поцеловать по-настоящему, но все же коснулась губами шеи Кьярра, подаваясь к нему всем телом. Так странно, но тот язык любви, которым он говорил с ней, который прорывался сквозь смысл ритуала и его холодную насмешливость между, теперь был лучшим. Кьярра замер. Лика впервые целовала его совсем сама и не потому, что пришло время ритуала. Это оказалось просто… восхитительно, а еще волшебно? Место, которого она коснулась загорелось, забилось пульсом, пуская по всему телу искры. Кьярра выдохнул и вдохнул, прижал Лику к себе чуть крепче, склонился, целуя в макушку, потом в висок. Он не мог просить даже такую малость, как ее взгляда, но очень надеялся, что Лика… Захочет посмотреть. Кьярра выпустил ее ладонь лишь для того, чтобы зарыться пальцами в волосы. Вроде бы так между ними уже было, но… Все же не было — Кьярра раздирало от нежности и от ощущений. Он хотел отдать так много, так много сказать или… показать? Или все сразу? Лика ожидала, что пальцы Кьярра знакомо сожмутся, ловя и управляя, но они скользили между прядями волос, гладя. — Сейчас это по-другому будет, — прошептала она, сама запрокидывая голову, когда Кьярра не требовал, но поддерживал. — Лучше, чем раньше? По-настоящему… Лика никогда не думала, что сможет когда-то так долго смотреть в глаза Кьярра, не умирая от смущения и ужаса перед собственным желанием к нему, но сейчас и оно было другим. — Совсем-совсем по-другому, — Кьярра не обещал, просто знал. Он опустил руки, ловя в них Лику, обнимая и отрывая ее от земли — возвышая, вознося на давно уже принадлежащий ей пьедестал, попутно покрывая ее лицо мелкими поцелуями. Невинными: в лоб, в переносицу, в нос, в щеки, в подбородок — словно сейчас они наверстывали упущенное, и Кьярра делал все то, что они пропустили. Он… вовсе не считал это лишним и глупым — все между ними теперь было так нужно. — Можно, я тебя поцелую? — спросил он, поднимая голову, выдыхая вопрос Лике в рот. Бесстыдно и ярко. И, не дождавшись ответа, накрыл ее губы своими. Теперь Кьярра ласкал их, не пытаясь открыть. Просто… Отдавал им всю свою нежность, наконец, в праве думать о том, какие они теплые, какие нужные, яркие… Какая Лика вся… его самая лучшая в мире девочка. Его ангел и его маленькая. Кьярра никогда бы не заподозрил в себе такого месива из уменьшительно ласкательных прозвищ, но… Что ж, оставалось делать? Лика была и солнышком, и звездочкой, и ласточкой. И рядом с ней все это не звучало стремно или стыдно. Рядом с ней Кьярра чувствовал столько тепла и желания одновременно. Но только теперь все это могло расцвести между ними и взойти. Шоу закончилось — началась жизнь. Она была прекрасна, как никогда. Она была лучше любой фантазии, пока Кьярра мог теперь целовать Лику так вот мягко, почти несмело. Так, как должен был целовать в самый первый их раз? Лика то замирала, то отвечала и вот теперь… руководила. Отвечая на поцелуй, расстегивая рубашку Кьярра, уступая ему и позволяя уложить себя на осколок парты, когда ростки вокруг пружинили, отправляя их в ее мир. Сплетаясь, они создавали мягкое ложе, Лика упала на него, притягивая Кьярра к себе. Обнимая его, как и цветы, что разрастались вокруг, забирая их в себя. Лика впервые раздевала Кьярра сама, отзываясь каждому его полудвижению, когда пружинистая постель из цветов, обнимала их обоих. Лика не руководила ими, но сейчас она не только отдавала, она забирала себе отклик и любовь. — Я тоже люблю тебя, — вышептала она, когда Кьярра оказался над ней, а после обняла его: руками, ногами, волшебными цветами — не давая выбора: только упасть в нее, только любить. Ее слова взорвались внутри охренительным каскадом из фейерверков, а пламя взвилось. Кьярра смотрел на Лику, впитывая ее взгляд и ее прикосновения. Она обнимала крепко и… Было так хорошо, так невозможно, безумно, волшебно. Кьярра чувствовал себя пьяным и переполненным любовью под завязку. Но теперь восходило и желание. — Я так виноват, а ты… прощаешь. Ты… «Ты любишь меня!» — билось в голове и в сердце. Оно стучало, как ненормальное, пока Кьярра снова целовал, теперь страстно и жадно, но гладил все еще очень нежно и не спешил раздевать. Зато скользил губами по шее, забираясь языком за ворот — по ключицам, а Лика льнула к нему бесстрашно и невероятно. — Любимая моя, единственная, прекрасная моя, — Кьярра шептал теперь все, о чем молчал раньше, между поцелуями. — Теперь будет по-другому. Лучше, чем когда-либо. Кьярра так сильно хотел этого раньше. А сейчас было можно. Можно любить и не просто забирать, а всего себя отдать взамен. И его руки блуждали по ее телу не так, как раньше — он запоминал, он ласкал и нежил, очень медленно, постепенно заползая ладонями под ее блузку, касаясь кончиками пальцев кожи, открывая себе обзор по миллиметру, каждый этот миллиметр целуя тоже. Лика доверялась, хотя на самом краешке сознания все же боялась. Но с каждым словом и поцелуем страх становился все более неважным, а желание теперь не изводило, а растекалось сладким маревом. Лика не терпела и не ждала, как раньше — каждое действие теперь было смыслом, и его хотелось длить. Больше не было нужды просить и подчиняться, Лика просто была с Кьярра, а он с ней. И когда он оказался внутри, Лика только охнула и выгнулась, обнимая крепче, а не замирая как раньше. Кьярра закусил губу, чтобы не стонать, но… чувствуя, как Лика отзывается и открывается, как хочет его тоже… Вдруг понял, что… Можно. И отпустил губу, а вместе с ней и стон. Он рассыпался вокруг, вплетаясь в имя: — Лика… Наконец-то можно было не бояться, что кто-то узнает, как… Как ему хорошо с ней. Не из-за силы, а по-настоящему. И как давно хотелось просто знать, чувствовать, что ей нравится, что он желанен и жданен. Даже понять три дня назад, что Лика не ненавидит его, уже было чудом, но теперь… Она любила и… Пусть Кьярра не заслужил, но отказываться не собирался. Лишь исправить все, что было не так, и наверстать упущенное. Кьярра хотел быть с Ликой всегда, проводить с ней вовсе не только ночи, но и целые дни, просыпаться с ней, говорить с ней, обсуждать с ней все на свете, с ней вместе завтракать, обедать и ужинать, гулять, даже делать уроки где-то рядом. И теперь можно было это все. Как и повторять: — Я люблю тебя, — вслушиваясь в ее реакции, давая им место, а Лике время. И… только чувствуя, как она открывается, впускает и подается навстречу, с новым стоном сделать первый толчок — к ней и в ней. Срастаясь и сплетаясь, превращаясь в целое. Слыша ее такое невероятное, такое… восхитительное: — Мой… — шалея от этого слова и от нового движения.