To Woo a Witch / Как обольстить ведьму

О Драко Малфое существовало три простых истины. Первая: у него было больше галеонов, чем он знал, куда девать. Вторая: он считался самым завидным холостяком во всей магической Британии, несмотря на своё прошлое. А может, и во всей магической Европе. И третья: он безнадёжно и бесповоротно был влюблён в Гермиону Грейнджер. Которая, к сожалению, на первые два пункта внимания не обращала. Иначе уже давно была бы Гермионой Малфой, носила на пальце бесценное фамильное кольцо Малфоев и пребывала в блаженном неведении о существовании любых других волшебников мужского пола. Особенно того рыжего увальня, что разбил ей сердце, как последний неуклюжий болван. В наши дни Драко Малфою было глубоко плевать на «предателей крови» и теории о чистоте рода. Он давно перестал ненавидеть семейство Уизли за их тягу ко всему магловскому. Более того — Уизлетту с её маленьким дьяволёнком он даже уважал, а с выжившим близнецом мог и замечательно провести время (если только тот не пытался отработать на нём какое-нибудь очередное опасное изобретение), ну а кулинарные таланты Молли Уизли заслуживали самых высоких похвал. Правда, домашним эльфам он бы в этом никогда не признался — сердце бедняжек могло не выдержать. И всё же Драко Малфой отлично знал: нет на свете человека, которого он ненавидел бы больше, чем Рональда Билиуса Уизли. С его нелепыми веснушками, жалкими рыжими вихрами — напоминающими морковку — и наглостью разбить сердце Грейнджер, будто в этом не было ничего особенного. Разумеется, Драко не был посвящён во все подробности — Гермиона держала личное при себе, а Уизелби доверия не вызывал. Но кое-что он слышал от Поттера — пожалуй, своего самого невероятно обретённого друга. Остальное щедро восполнила пресса — газеты уж точно не жалели подробностей. Рональд Билиус Уизли расторг помолвку с Гермионой Джин Грейнджер за три месяца до свадьбы. Всего по одной причине: из-за её неспособности зачать ребёнка. И ещё что-то связанное с проклятым клинком — скорее всего, тем самым, которым его тётка вырезала на коже Гермионы «грязнокровка», — а также долгие серии заклятий Круциатуса — тоже её рук дело — видимо, повредили её магическое ядро и отразились на теле самым непредсказуемым образом. Шанс на успешную беременность, не говоря уже о том, чтобы выносить ребёнка, составлял от силы один-два процента. Достаточно, чтобы подарить ей надежду, но явно недостаточно, чтобы спасти их отношения с Роном. Уизл разорвал помолвку и вернулся жить к родителям... Всё это ещё можно было понять. Уизл хотел выводок детей, Гермиона не могла зачать, а об усыновлении речи не шло. В волшебном мире это и так было почти невозможно, а магловских детей уж точно никто бы не взял — слишком много трудностей, слишком много заведомой чуждости и непринятия. Теоретически, Драко мог это понять. Но вот чего Драко никак не мог понять — так это о чём думал Уизл, когда уже через два месяца обрюхатил какую-то девицу и поспешно повёл её под венец, пока живот ещё можно было скрыть. В день, когда он должен был жениться на Гермионе. На церемонии, которую она сама же и спланировала. С невестой в платье, подозрительно похожем на то, что предназначалось для Грейнджер. С кольцом, которое ещё недавно сияло на пальце Гермионы. А шоу, которое устроила миссис Лаванда Уизли, урождённая Браун... Драко видел её всего пару раз, но каждый раз та делала одно и то же: гладила живот и на всю округу восторженно объявляла о своей беременности и о том, как она по этому поводу счастлива. Даже если бы он не ненавидел Рональда за то, что тот разбил сердце Гермионе, он возненавидел бы его за то, что тот позволял жене так усердно демонстрировать Грейнджер то единственное, чего та, возможно, никогда не испытает сама. И по выражению лица Гермионы — что иногда прорывалось сквозь её храбрую улыбку, — било это ровно туда, где ей было больнее всего. Потому что Грейнджер обожала детей. Если судить по тому, как она ухаживала за маленькими копиями Поттера и как умилялась ими. Драко признавал: мальчишки были довольно милы — с их тёмными кудрями и огромными зелёными глазами. Но вот то, что эти двухлетка и трёхлетка успевали натворить, милым назвать было трудно. Но также любовь Грейнджер к детям была главным преимуществом Драко. Потому что у него был ребёнок. И, чёрт возьми, до невозможности милый. Куда милее, чем отпрыски Поттера. Скорпиус Гиперион Малфой был, пожалуй, самым очаровательным шестимесячным малышом, какого только видел мир. Кремово-белая кожа, мягкие светлые кудряшки, огромные голубые глаза, в которых при определённом свете вспыхивало серебро, и пухлое личико херувима. К этому прилагались случайные всплески неконтролируемой магии, от которых вокруг него внезапно распускались цветы, и заливистый смех, звенящий, словно маленькие колокольчики. До невозможности милый. Драко никогда ещё никого так не любил. Никогда ещё не был так одержим. И так уж совпало, что Скорпиусу нужна была мама. Гермионе — ребёнок. А Драко — жена. Тем более, что последняя сбежала от него в тот самый момент, когда в Святом Мунго признали её состояние достаточно стабильным для выписки. Забрала отступные, подписала отказ от родительских прав и умчалась на другой конец света. В последнем письме она упомянула, что обрела счастье — богатая, независимая разведёнка, наслаждающаяся обществом подходящей ведьмы где-то на тёплом пляже за океаном. Их брак по договорённости никогда не был счастливым. Они оба были слишком молоды — Астория не решилась ослушаться отца, а у Драко не хватило духа разочаровать мать. Их обвенчали, отправили во Францию в свадебное путешествие — и уже в первую ночь Астория разрыдалась, когда он снял рубашку. В ту ночь он узнал о жене несколько весьма значительных вещей. Она совершенно не интересовалась волшебниками, её привлекали исключительно ведьмы. Материнских инстинктов у неё не было и в помине. И она мечтала лишь об одном — сбежать из магической Британии и избавиться от груза ожиданий, свалившихся на неё. Драко поступил так, как поступил бы любой горячий мужчина, оказавшись с красивой, едва одетой женой в брачную ночь: снова натянул одежду, вызвал адвокатов и велел найти лазейку. И лазейка нашлась. Если Астория подарит ему наследника, их брак можно будет расторгнуть, и она станет свободна. Они пришли к соглашению. Немного магии, несколько тщательно подобранных зелий — и Астория оказалась беременна. Всё произошло без малейшей близости между ними, что обоим только облегчало задачу. Девять месяцев спустя Драко впервые поднял на руки сына и перевёл на счёт Астории достаточно галеонов, чтобы та могла не заботиться ни о чём до конца жизни. На прощание она поцеловала его в щёку, бросила беглый взгляд на Скорпиуса — взгляд, в котором не было и тени материнских чувств, — и уехала. Они поддерживали контакт, обмениваясь письмами раз в несколько недель, но оба прекрасно понимали, что вряд ли увидятся в ближайшее время. И, пожалуй, так было даже лучше. Потому что Драко Малфой был влюблён в Гермиону Грейнджер куда дольше, чем был готов признаться самому себе. У него был любимый тип женщин: упрямые, умные и до ужаса опасные. Грейнджер подходила под это описание идеально. С тех пор как она закончила Хогвартс пять лет назад, её карьера в Министерстве стремительно взлетела вверх, и никто не сомневался — до сорока она непременно станет министром магии. И тогда волшебная Британия падёт к её ногам, и будет её боготворить. Хотя Драко поклялся себе, что больше никогда не окажется рядом с очередным жаждущим власти маньяком, для неё он готов был сделать исключение. Возможно, потому что это был самый простой способ оказаться на коленях перед Грейнджер — готовым служить ей так, как она того пожелает. Но, поскольку сама Грейнджер пока явно не собиралась завоёвывать мир — по крайней мере, не сейчас, — Драко пришлось искать другой путь, если он хотел оказаться под её юбкой и утонуть лицом между её бёдер. А значит, он собирался пустить в ход своё обаяние, свою внешность и самое главное — самое очаровательное оружие из всех. У него уже был план. После внимательного изучения маминых любовных романов Драко пришёл к выводу, что праздники — особенно Йоль — невероятно романтичное и сентиментальное время для ведьм. И наступивший декабрь подходил идеально. Тем более что это должен был быть первый Йоль Скорпиуса. И за то, что малыш был таким хорошим мальчиком, он заслуживал бесценного подарка. А что могло быть лучше для ребёнка, чем мама? Тем более — если этой мамой станет сама Грейнджер. К тому же Лаванда Уизли вот-вот должна была произвести на свет очередного рыжего наследника, пополнив и без того бесконечную армию внуков Молли Уизли. Атмосфера в их семье была далека от праздничной, и, по слухам, Гермиона вряд ли горела желанием отмечать Йоль в компании бывшего жениха и его беременной жены. Поэтому Драко очень кстати заранее подарил родителям поездку в Швейцарию, и имел в полном распоряжении весь Мэнор — только для себя и сына. Ничто не мешало пригласить Гермиону провести праздник вместе с ними. Кроме, конечно, одного пустяка — он её ещё не пригласил. К счастью, они уже были друзьями. Несмотря на то, что всё ещё обращались друг к другу по фамилии. Началось всё с того, что Драко сдружился с Поттером и Уизлеттой — казалось бы, невероятно. Но после того, как они не раз сталкивались в Министерстве и на разных приёмах, а затем даже решились сходить вместе выпить — вечер закончился сентиментальными воспоминаниями и чудовищным похмельем, — у них завязалась хрупкая, но настоящая дружба. За прошедший год она окрепла, и теперь Драко был вполне желанным гостем в доме Поттера. А его дети души в нём не чаяли. К большому раздражению рыжего увальня, который при каждом удобном случае ныл о присутствии Драко в компании Поттера. В отличие от Гермионы, которая никогда не высказывала вслух никакого мнения и ограничивалась парой вежливых фраз, наблюдая за ним своими непроницаемыми глазами и пытаясь удержать жениха от дуэли. Драко же нравилось думать, что она прекрасно знала — он бы размазал Уизли по полу. В те времена они виделись нечасто. Поттер достаточно хорошо понимал, насколько низкого мнения Уизл был о Драко, и держал их подальше друг от друга. Когда Рон порвал с Гермионой, его сестра встала на сторону бывшей невесты, и их встречи стали ещё реже. А поскольку Лаванда держала мужа при себе с патологической ревностью, в последние годы Поттер куда чаще виделся с Драко, чем с рыжим придурком. Так что в компании обычно оказывались лишь он и семья Поттеров, и иногда Грейнджер. Грейнджер. Сначала она держалась холодно. А после того, как бывший жених потребовал вернуть кольцо, и вовсе избегала Драко месяца два. Впервые они столкнулись спустя неделю после рождения Скорпиуса и официального объявления о разводе. Драко выглядел уставшим — бессонные ночи с новорождённым давали о себе знать. Она же была прекрасна, хотя тёмные круги под глазами говорили о том, что и для неё сон был редким гостем. Это создало странное ощущение... солидарности, по крайней мере для Гермионы. Она сказала, что ей жаль, что Драко приходится терпеть вечные расспросы прессы о разводе. В ответ он отметил, что ему жаль, что ей вообще пришло в голову связать свою жизнь с Рональдом Уизли. Гермиона уставилась на него с изумлением. Краем глаза Драко уловил, как Джиневра и Поттер одновременно раскрыли рты от ужаса. Но затем губы Гермионы дрогнули — и она рассмеялась. И это многое изменило. Они стали ближе. Сначала он считал их просто друзьями, а потом начал задаваться вопросом: может быть, у него есть шанс на большее? Иногда он ловил её взгляд на своих губах или замечал, как её глаза задерживаются на его руках, или на груди, когда он ленился застегнуть рубашку до конца. Они не были близкими друзьями, но всё же друзьями. Виделись каждые две-три недели на уютных ужинах у Поттеров — и Драко начал замечать, что они с Гермионой так увлекались разговором, что будто забывали про существование Джиневры и Гарри. Иногда они пересекались в Министерстве и тоже неловко задерживались друг возле друга чуть дольше, чем было необходимо. Однако, к его досаде, на этом всё и затормозилось. Но вскоре ситуация изменится. Потому что у Драко был план. Поттер устраивал небольшое празднование — предрождественский вечер для друзей и близких знакомых. Среди приглашённых был Драко, и, разумеется, Гермиона. Только в этот раз Драко собирался явиться не один. С момента, как Драко впервые привёз Скорпа домой, малыш покидал стены Мэнора всего несколько раз. Причин хватало: во-первых, он не хотел светить сына на публике раньше времени; во-вторых, при доме всегда находились родители и домовые эльфы, с радостью готовые приглядеть за ребёнком, пока у папы дела; и, в-третьих… он был до нелепости заботливым отцом. По этой причине Уизлетта с Поттером видели Скорпа всего пару раз, когда приходили в гости. Гермиону тоже звали, но она всегда находила повод отказаться в последний момент. И Драко начинал подозревать, что её отговорки становятся всё более притянутыми за уши. Но теперь, когда родители отправились в долгое путешествие по Швейцарии — несмотря на протесты матери, что она пропустит первый Йоль внука, на что отец ловко шепнул ей что-то на ухо, отчего она залилась краской, словно школьница, — а домовым эльфам он для вида объявил выходной (под их возмущённые протесты), у него появлялся идеальный повод взять с собой на праздник шестимесячного малыша. Скорп должен был растопить сердце Гермионы и показать, каким замечательным отцом был Драко. А он и правда был отличным отцом, спасибо большое. Тем более что сын у него оказался исключительный. Как и подобает Малфою. Не только красивый до умиления, но и на редкость смышлёный — в его глазах уже светилась внимательность, обещавшая большой ум. А эти пухлые, розовые щёчки! Может, гриффиндорцы и пуффендуйцы ужаснулись бы его готовности использовать собственного ребёнка, чтобы склонить Гермиону к браку. Но Драко был слизеринцем. А кроме того… Скорп только выиграет от этого союза, ведь получит замечательную мать. А мать ему была нужна. Драко не питал иллюзий, будто способен в одиночку восполнить пустоту в жизни сына — даже с помощью Нарциссы и Люциуса, и при том, что деньги позволяли ему уделять ребёнку сколько угодно времени. Иногда, когда он прижимал Скорпиуса к груди, обхватив маленькое тельце рукой, и читал ему вполголоса, Драко ловил себя на мысли: мальчику не хватает матери. Той, кто была бы чуточку мягче и теплее его самого. Кто позволяла бы играть со своими волосами, осыпала бы поцелуями, щекотала до визга и окутывала материнской нежностью. Той, что уравновесила бы его собственную врождённую строгость. Так же, как мать когда-то сглаживала суровость отца и создавала ту гармонию, в которой Драко вырос. Не говоря уже о том, что Гермиона вряд ли пришла бы в такое отчаяние, окажись Скорп снова простужен. Драко до сих пор вздрагивал, вспоминая тот переполох, что он устроил в Мунго, будучи абсолютно уверенным: на свете нет ничего срочнее, чем насморк его сына. Целитель назвал его истеричкой, но сам Драко предпочитал формулировку чрезмерно заботливый. И вот теперь он стоял в комнате с камином, держа на руках своего пухлого, до невозможности очаровательного сына, и серьёзно всматривался в ангельское личико, сдерживая непреодолимое желание зацеловать розовые щёчки. Позже. Сначала нужно серьёзно поговорить. Он одел Скорпиуса в такой же как у него чёрный костюм с тонким узором серебряных созвездий — вдруг это поможет перенести на него часть симпатии Гермионы. — Слушай внимательно, сын, — начал он, стараясь подражать отцовской интонации. — Сегодня очень важный вечер. И мне нужно, чтобы ты был самым обаятельным и замечательным, чтобы покорить Грейнджер. Скорп моргнул своими большими глазами. Драко решил, что тот понял каждое слово — как и полагалось такому умному мальчику, — и не выдержав, чмокнул его в лоб. — Почему это так важно? — продолжил он, справившись с нахлынувшей волной умиления. — Потому что если всё получится, Грейнджер станет твоей мамой. И если я хоть что-то знаю об этой ведьме, то она будет лучшей матерью, о которой только можно мечтать. Для тебя никого лучше не найти. Скорп снова моргнул. Отлично. — Она будет обнимать тебя, любить и целовать. И дарить всё это папе тоже. Но эту мысль он оставил при себе. Казалось, сын полностью поддерживал идею и уже предвкушал, как обведёт Грейнджер вокруг своего пальца — как истинный маленький слизеринец. По крайней мере, Драко так думал. Отцовская интуиция и всё такое. Ещё раз прижав к себе сына и поцеловав макушку, он шагнул в камин. Пришло время покорять свою ведьму.

***

Дом № 12 на площади Гриммо был украшен на редкость воодушевляюще. Пусть и не с той изысканной торжественностью, как Мэнор, — красного было слишком много, что было, понятное дело, на любителя, то есть на гриффиндорцев, — но Драко всё же проникся настроением и для эгг-нога, и для рождественского кекса. Но он был ответственным родителем, а значит, ограничится безалкогольным пуншем, который наверняка подадут для тех, кому не улыбается проснуться с похмельем. Джиневра Поттер любила напитки покрепче, но, узнав об очередной беременности, словно решила отыграться за счёт окружающих, с удовольствием наблюдая, как другие напиваются вдрызг, мучаясь на следующее утро. Животик у неё пока был маленький, но платье сидело достаточно плотно, чтобы подчеркнуть его самым выгодным образом. — Драко! — воскликнула она, заметив его в прихожей и улыбнувшись. Улыбка стала ещё шире, когда взгляд упал на Скорпа у него на руках. — И маленький Скорп! — Добрый вечер, Уизлетта, — Драко сдержанно принял её объятие, неловко похлопав по спине и дожидаясь, пока она его отпустит. — Надеюсь, ты не возражаешь, что я привёл его. Сегодня присмотреть было некому… — Он солгал без тени смущения, и это сработало безотказно. — Да что ты, нет, всё в порядке. Он всегда желанный гость в нашем доме, — заверила она и сразу же забрала Скорпа, чтобы приняться сюсюкать и строить рожицы, от которых мальчик заходился в звонком смехе. — Ну ты только посмотри на это сокровище! Драко наблюдал её восторг с удовлетворённой ухмылкой. Отлично. Он не переоценил эффект, который производил Скорп на ведьм. Превосходно. У Гермионы не было ни малейшего шанса. — И не волнуйся, — добавила Джиневра, — народу немного, а если он устанет, всегда можно уйти в одну из комнат и отдохнуть. Кстати, у нас на кухне ещё стоит люлька Альбуса, если вдруг понадобится. Это было приятно слышать. Родители считали его чрезмерно беспокойным отцом, но Драко возражал: любой любящий родитель хочет для ребёнка только лучшего. — Кто тут сегодня? — спросил он, осторожно принимая сына обратно и ощущая нахлынувшую волну тепла, когда Скорп доверчиво прижался к его груди, и он, прикрыв глаза, вдохнул мягкий запах детских кудрей. — Ну, мои родители, Джордж, Флёр с Биллом, — начала ведьма, загибая пальцы. — Конечно же, Гермиона, Рон и Лаванда, — на её лице при этих словах промелькнула гримаса, но Драко лишь испытал облегчение, что Грейнджер не отменила визит в последний момент. — Невилл, Минерва, Хагрид и Кингсли, плюс несколько авроров из департамента Гарри. Эта часть была тревожнее. Встречаться со своей бывшей преподавательницей ему вовсе не хотелось — слишком много за ним тянулось. Но ради Грейнджер стоило рискнуть. Может, ребёнок на руках скрасит впечатление и в глазах МакГонагалл. А если так, то и Скорпу было выгодно, чтобы строгая директриса уже была знакома с ним. Возможно, это принесло бы ему несколько дополнительных баллов, когда он поступит в Хогвартс. Можно было надеяться на лучшее. — Прекрасно, — отозвался он. Джиневра, похоже, разделяла его мнение: с улыбкой повела их в просторную гостиную, где все оживлённо общались небольшими компаниями, потягивая пунш или эгг-ног и угощаясь изящными закусками. Всё вокруг было празднично украшено: красное с золотым, мишура, еловые гирлянды с шишками и ягодами, присыпанные зачарованным снегом, а в центре сияла огромная ёлка, усыпанная шарами и бантами. Над головами прыгали маленькие золотые олени, звенели колокольчиками и вспыхивали искрами, сталкиваясь, чтобы через мгновение снова собраться воедино. Воздух был наполнен оживлённым гулом голосов, а из граммофона звучали магловские рождественские мелодии — такие простые, что Драко вдруг с тоской вспомнил маленький зачарованный оркестр, игравший в бальном зале Мэнора. Разумеется, Скорпиус сразу заметил золотых оленей и, замурлыкав, протянул к ним ручки. Чёрт возьми, какое же это было умилительное зрелище. Сердце Драко сжалось. — Предложить тебе что-нибудь выпить? — спросила Джиневра, но он отказался. Заставить беременную женщину бегать и прислуживать? Его отец воспитывал его куда лучше. — Ну тогда напитки и закуски на кухне, а ещё… — договорить она не успела: тихий звон известил, что кто-то прошёл через камин. — Это, должно быть, Луна. Прости, я сейчас вернусь. Оставшись один, Драко направился через комнату, чтобы поздороваться с Поттером, а потом уже взять себе что-нибудь выпить и перекусить — ужин он пропустил. Его взгляд скользил по гостям в поисках Грейнджер. Уизли, разумеется, были легко узнаваемы по их рыжим макушкам; рядом блистала жена Билла, полувейла, в небесно-голубом платье; министр магии — всё в тех же традиционных одеяниях; МакГонагалл — точь-в-точь такая же, как и в его первый день в Хогвартсе; неуклюжий Хагрид и… Губы Драко недовольно скривились. Рон Уизли стоял рядом с женой, смертельно скучая, пока Лаванда оживлённо щебетала с Молли Уизли, непрестанно поглаживая свой живот и, несомненно, в сотый раз рассказывая о своей беременности. Но смотрела она вовсе не на матриарха семьи, а на кого-то позади неё. И вот тогда… Сердце Драко дрогнуло и сбилось с ритма, когда он, наконец, увидел её. Гермиона Грейнджер. Во всей красе. Если когда-то на рождественском балу он подумал, что она прекрасна, то сегодняшнее зрелище не шло ни в какое сравнение. Стройная фигура, обтянутая платьем насыщенного тёмно-красного оттенка, мерцающим мягкими искрами в свете гирлянд; золотые украшения на изящной шее и ушах; непокорные кудри, выскользнувшие из элегантной причёски и обрамлявшие её лицо так, будто сам художник приложил руку к каждой прядке. Это была, без сомнения, самая прекрасная ведьма, которую он когда-либо видел. Хотя, разумеется, матери он такого никогда бы не сказал. Она разговаривала с Поттером, демонстративно игнорируя громкие хвастливые речи Лаванды. Но напряжённые плечи и крепкая хватка на пустом бокале выдавали, что слова всё же ранили, сильнее, чем ей хотелось бы признать. — Поттер. Грейнджер, — протянул Драко, оказавшись на расстоянии слышимости и заметив, как Гермиона вздрогнула, прежде чем повернулась к нему. — Малфой. — Поттер расплылся в улыбке, глядя на него слегка затуманенными от выпитого эгг-нога глазами. Его внимание тут же переключилось на ребёнка. — И ты привёл гостя! — весело воскликнул он. — Надеюсь, ты не против. Мои родители уехали, эльфы на выходных… а оставлять его с кем-то другим я просто не смог бы. На самом деле, он вполне мог бы доверить Скорпа Тео и Дафне — те бы, без сомнения, носились с малышом весь вечер. Но всегда был риск не получить сына обратно: в их доме давно витала лихорадка «хочу ребёнка», и если только Дафна ещё не ожидала пополнения, Драко не собирался выпускать сына из виду, когда навещал их. — Конечно, нет. Скорп всегда желанный гость. Можно? — спросил его давний школьный враг, протягивая руки, и Драко без колебаний уступил. Тем более что сам Скорп явно намеревался ухватиться за очки Поттера, чтобы тут же заляпать их пальцами. Настоящий сын своего отца. — Пухленький малыш, правда? — Это точно, — не без гордости согласился Драко. На последнем осмотре целитель сказал, что здоровее ребёнка он ещё не видел, и тогда Драко расплылся в улыбке. Впрочем, всё, что касалось его сына, вызывало у него ту же реакцию, даже самые обыденные достижения. Он давно перестал ломать голову над этим и просто принял: такова родительская доля. — Извините, я на минуту. Пить хочется, — пробормотала рядом Грейнджер, стараясь не встречаться с ним взглядом, и скользнула мимо, даже не взглянув на Скорпиуса. Драко нахмурился. Неужели он просчитался? Неужели Скорп оказался не таким очаровательным, как он думал? Нет, исключено. Его сына обожали все — Гермиона не могла быть исключением. Может, надо было прихватить с собой низля? Желательно уродливого, как тот, что был у неё в Хогвартсе. Рыжего. А вдруг ей вообще нравятся только рыжие? Это может стать проблемой. Хотя… она ведь души не чает в детях Поттера. Может, она имеет что-то против блондинов?

*

Гермиона опёрлась о кухонную стойку и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Как только ей показалось, что этот вечер уже не может стать хуже — явился Драко Малфой. С ребёнком. С самым очаровательным малышом, которого она когда-либо видела. Разумеется, Гермиона знала, что он одинокий отец. Его развод с Асторией Гринграсс вскоре после рождения ребёнка широко обсуждался в газетах. Но сам факт, что у него был сын, оставался для неё чем-то абстрактным — ведь она никогда не видела его с малышом. Всякий раз, когда им приходилось пересекаться — а Гарри обладал настолько большим сердцем, что даже умудрился подружиться с Малфоем, — он появлялся без ребёнка. К её огромному облегчению, потому что Джинни как-то обмолвилась, какой Скорпиус милый и послушный: «...и это личико, Гермиона! Я просто растаяла!» Тогда Гермиона решила, что это обычные гормоны беременной женщины делают подругу такой восприимчивой к чарам отпрыска Малфоя. Но рисковать всё равно не стала — вдруг Джинни действительно была права. Поэтому каждый раз находила всё более нелепые отговорки, лишь бы не ехать в поместье. И, как оказалось, Джинни была права. Скорпиус Малфой оказался самым очаровательным существом, которого Гермиона когда-либо видела. Даже её крестник не мог с ним сравниться. Это ангельское личико, мягкие светлые волосы, огромные голубые глаза… И широкая беззубая улыбка, когда он посмотрел на Гарри. И, разумеется, сам Малфой. В костюме, сшитом в тон с одеждой сына, и чертовски хорош собой, как всегда. Рукава обтягивали его руки так, что мышцы отчётливо проступали, когда он держал ребёнка. Но больше всего её поразило выражение его лица, когда он смотрел на сына — эта мягкость, нежность… У Гермионы от этого сжалось что-то внутри так сильно, что почти стало больно. Не помогало и то, что в последние месяцы она всё чаще ловила себя на том, что чувствует к Малфою… что-то. Она не могла позволить этим чувствам прорваться наружу —разбитого сердца так скоро после разрыва с Роном она бы не пережила. В любом случае сердце уже и так было разбито. Потому что все вокруг, даже этот чёртов Драко Малфой, имели детей. А она… она до сих пор жила надеждой на ободряющую улыбку целителя, который говорил ей не сдаваться, уверял, что медицина не стоит на месте и, возможно, через несколько лет найдётся лекарство. А Лаванда, эта несносная миссис Уизли, не находила себе лучшего развлечения, чем тыкать Гермиону носом в её невозможность иметь детей — и всё это на глазах у бывшего жениха, который так и не удосужился открыть рот, чтобы защитить её. Рональд Билиус Уизли всегда был поразительно труслив в отношениях с женщинами. Или, скорее всего, просто слишком глуп и недалёк, чтобы понять: бесконечное бахвальство Лаванды было направлено именно на то, чтобы ранить Гермиону. И, увы, это работало. Гермиона сделала глубокий вдох. И ещё один. И резко обернулась, услышав, как открылась дверь на кухню. Ну, конечно. Кто же ещё, если не Драко Малфой со своим прелестным сыном. Неужели ей не дано ни минуты покоя? — Добрый вечер ещё раз, Грейнджер, — мягко произнёс он, перехватывая сына поудобнее, чтобы налить себе бокал безалкогольного пунша. Разумеется, он обходится без крепкого сегодня. Ответственный отец-одиночка. Гермиона чувствовала, что может растаять. — Здравствуй, Малфой, — хрипло выдохнула она, изо всех сил стараясь не смотреть на младенца в его руках. Потому что если она увидит это пухлое личико… — Всё в порядке? Ты так поспешно ушла. — Спросил он, пригубив пунш. — Надеюсь, у тебя не войдёт в привычку убегать от меня. — Всё хорошо. Я в порядке, просто пить захотелось, — выдохнула она. Да, она выдержит этот вечер, проведёт его достойно и не позволит себе утонуть в жалости к себе, будто все её достижения ничего не стоили. Она сильная, независимая ведьма, ей вовсе не нужен мужчина, чтобы быть счастливой. Но это не значило, что она не хотела бы иметь мужчину рядом. — Отлично, — Малфой снова улыбнулся. — Потому что я хотел познакомить тебя со Скорпиусом. Вы ведь ещё не встречались, верно? О нет. Нет-нет-нет. Да-да-да! Сердце бешено заколотилось, когда Малфой пересёк кухню, приближаясь, пока не остановился, возвышаясь прямо над ней. — Нет, кажется, ещё нет, — её голос прозвучал хрипло. А потом он вдруг протянул ей сына, и устоять она не смогла. Сердце предательски сжалось, когда мальчик прижался к её груди, тихо залепетав и подняв на неё глаза — огромные, доверчивые, точно такого же серебристого оттенка, как у Малфоя. Он и правда был самым прелестным созданием на свете. Настоящий ангел. — Привет, малыш, — слова вышли неловко дрожащими, и она поспешно откашлялась. — Скорп, это Гермиона Грейнджер, самая умная ведьма, которую ты только встретишь. И да, когда-то она поколотила невежливого волшебника, так что веди себя хорошо, — совершенно серьёзно произнёс Малфой. Она подняла взгляд, собираясь возразить, но слова застряли в горле. Потому что он стоял слишком близко, мягко улыбался, а его глаза тепло смотрели на неё… — Он слишком милый, чтобы шалить, — пробормотала Гермиона, отводя взгляд к ребёнку, лишь бы не покраснеть. Она осторожно коснулась пальцем его нежной щёчки и невольно улыбнулась, когда Скорпиус засмеялся. — Это точно, — согласился Малфой, проводя рукой по мягким светлым кудряшкам. — Ты не против подержать его минутку? Я умираю с голоду. — Даже не знаю… На самом деле она, конечно, хотела. Она лишь боялась, что потом не захочет отдавать мальчика обратно. А Малфой вряд ли обрадуется, если она вздумает похитить его ребёнка — как бы они ни сблизились за последние месяцы. Да и Азкабан не входил в список мест, где ей хотелось бы провести зиму. Впрочем, и любое другое время года тоже. — Извини, наверное, ты хочешь вернуться к остальным, — в его голосе прозвучало понимание, и он уже потянулся забрать Скорпа, но Гермиона инстинктивно сделала маленький шаг назад. — Нет, всё хорошо. Ему, похоже, нравится, да и у меня есть немного времени, — заверила она. Малфой чуть замялся, но кивнул и уселся на один из несуразных кухонных стульев, придвинувшись к тарелке с гужерами, покрытыми прошутто и копчёным лососем. В доме Поттера он выглядел совершенно непринуждённо — и это, пожалуй, лучше всего говорило о том, насколько они с Гарри близки. Она стала свидетелем зарождения хрупкой дружбы между Гарри и Малфоем около года назад. Гарри то и дело упоминал, как ходил с Драко выпить, выбирался вместе на матч по квиддичу или приглашал его к себе на ужин. Но на фоне предсвадебных хлопот, Гермиона по-настоящему обратила на это внимание только тогда, когда Гарри позвал их всех на Гриммо. К её удивлению, Малфой изменился. Он по-прежнему оставался до безумия привлекательным, но повзрослел. И явно осознал, каким засранцем был раньше. Более того — он даже извинился. Рон потом ещё несколько дней не уставал жаловаться на это, а Гермиона благоразумно промолчала. А потом Рон разорвал их отношения, и у неё попросту не осталось сил, чтобы думать о Малфое. Она была слишком занята тем, чтобы зализывать собственные раны и как-то сгладить последствия несостоявшейся свадьбы. А когда выяснилось, что Рон и Лаванда уже через два месяца после их расставания объявили о помолвке… Боль от фотографий, где Лаванда Браун — теперь уже Уизли — идёт к алтарю в том самом месте, которое Гермиона сама выбрала для их свадьбы, в платье, подозрительно похожем на её собственное, с кольцом, которое ещё недавно было у неё на пальце… Даже Круциатус в сравнении с этим казался ласковым прикосновением. Она знала о свадьбе — её даже пригласили быть подружкой невесты, что выглядело особенно издевательски и наверняка было идеей Лаванды. Но то, что прессе позволили запечатлеть всё торжество, стало неожиданностью даже для Гарри. На снимках он выглядел чересчур сдержанным в роли шафера. Ранее он спросил Гермиону, как она к этому отнесётся, и тогда она обняла его так крепко, что у него едва не затрещали рёбра. Из-за натянутых отношений с Роном и неловкости Гарри, которому приходилось балансировать между ними, их прежде тесное трио распалось. Гермиона знала, что Гарри всё ещё видится с Роном, но такие вечера случались редко. Сама же она совсем не горела желанием находиться с Роном в одной комнате без достаточного количества «подушек безопасности», которые могли бы оградить их от прямого общения. После свадьбы её круг общения в основном сузился до Джинни и Гарри, а чаще всего — до Гарри и… неожиданно Малфоя. Тот всегда вёл себя вежливо и был на удивление приятным собеседником. И она не могла отрицать: его фигура всё чаще вызывала у неё странное, не до конца понятное притяжение. Он был необычен — тихий ум, тёплый смех, поразительная лёгкость, с которой он вёл любой разговор. Позже она стала замечать его и в Министерстве: Малфой говорил с чиновниками, пожимал руки так, словно метки на его руке никогда и не существовало. Он словно принял на себя роль Люциуса и занял почётное место в Визенгамоте и Совете попечителей Хогвартса. В старинных семьях, вроде Блэков или Малфоев, такие места передавались по наследству, позволяя им направлять политику в удобное для себя русло. Гермиона не могла понять, почему этот архаичный закон до сих пор не изменили, но твёрдо знала: когда-нибудь, став министром магии, займётся этим лично. Постепенно между ними всё изменилось. Они начали разговаривать без Джинни или Гарри, которые прежде служили своеобразным буфером. Потом Малфой стал подходить к ней прямо в Министерстве, заводя непринуждённые беседы, пока они вместе ждали лифт. В какой-то момент Гермиона поймала себя на мысли, что он обладает редким умением — заставлять её смеяться даже в те моменты, когда настроение было хуже некуда. И, что удивляло её ещё больше — он доверил ей своего сына. Осторожно усевшись напротив, Гермиона поудобнее устроила Скорпиуса, поддерживая его голову. Малфой, похоже, нисколько не волновался, что она уронит ребёнка или будет держать его неправильно, потому что тут же потянулся за салфеткой и прихватил один из гужеров. Ещё год назад Гермиона ни за что бы не поверила, что существует мир, в котором Драко Малфой ест без золотых приборов. Но это было до её первого «тако-вторника» в доме Поттеров. Даже без вилки и ножа он умудрялся выглядеть возмутительно элегантным, и тогда Гермиона вдруг поняла, что правильные столовые манеры кажутся ей странным образом эротичными. — Как идут дела в Министерстве? Когда можно начинать спонсировать твою кампанию на пост министра магии? — легко спросил Малфой, слизав с пальца крошку от масляного пирожка и на миг полностью сбив её с мысли. Что со мной сегодня? — О, ну… может, через пару лет, — Гермиона попыталась сосредоточиться. — Меня недавно повысили до старшей должности в Департаменте магического правопорядка. Недавно означало неделю назад. Пока ей особо нечем было похвастаться: предшественник оказался почти так же организован, как она, и опережал график на месяцы вперёд. Но Гермиона обожала новые обязанности. — Да, я слышал. Так что поздравления вполне уместны, — Малфой чуть приподнял бокал с пуншем. — Нравится? — Да. Хотя я скучаю по Отделу по работе с магическими существами. Но теперь у меня гораздо стабильнее график, больше свободного времени, и это хорошо. Правда, она не знала, чем именно занять это время. Может, стоит спросить у Малфоя — у него его в избытке. Хотя, судя по тому, с каким выражением он смотрел на Скорпиуса, Гермиона прекрасно понимала, чему — вернее, кому — он посвящал большую часть своих дней. — Но ты и там немало успела, — заметил Малфой. — Недостаточно. Мой законопроект о домашних эльфах в итоге так и не прошёл, — призналась она. До сих пор было больно: это была одна из её самых горячо отстаиваемых инициатив. — Я бы так не сказал. Пусть ты и не освободила их полностью, но жизнь эльфов стала значительно лучше. Мне пришлось уговаривать Мипси, что я прекрасно справлюсь со Скорпом сам и что она должна насладиться выходными. Она ведь поколениями заботилась о наследниках Малфоев. До Скорпа любимцем был я, но теперь она едва на меня смотрит. До сих пор сердится, что я настоял на её отпуске на Йоль, — он тихо рассмеялся, и от этого звука по спине Гермионы пробежали мурашки. Так было уже не раз за последние два месяца — с тех пор, как она окончательно поняла, что Рон Уизли полный идиот, и что ей есть чем заняться, кроме как предаваться тоске из-за расставания. Примерно тогда же она впервые решилась снова пойти на свидание. Ничего серьёзного, только ночь отличного секса, но её самооценку это изрядно подняло. Именно тогда она впервые заметила, каким приятным бывает его смех. И как от него сердце у неё предательски замирает. Да, было достаточно кривых ухмылок и злых насмешек, когда они были младше, но ничто из этого не делало его лицо менее притягательным сейчас. — Ты не оставляешь эльфов работать на праздники? — удивилась она. Даже её поправки в закон едва обеспечили им право на выходные и достойное жалованье, и от Малфоя она такого не ожидала. — Нет. К тому же в этом году нас только двое — я и Скорп, думаю, мы справимся. Он пока ни разу не жаловался на мои варёные морковки, — снова улыбнулся он. — Правда, мы начали пробовать твёрдую пищу всего неделю назад, так что неизвестно, как скоро они ему наскучат. — Морковка на Йоль? Для вас обоих? — приподняла бровь Гермиона. Малфой пожал плечами: — Ну, раз уж особый случай, могу добавить немного пастернака. Если вдруг ты не знаешь, готовить хоть что-то со специями у меня не выходит. Побочный эффект того, что всю жизнь о нём заботились эльфы и гувернантки. — А его мать? Она согласна есть одни морковки? — слова сами сорвались с губ, и она тут же прикусила язык. Что на меня нашло? Какой же бестактный вопрос! — Астория сейчас очень-очень счастлива где-то на тёплом пляже в объятиях, несомненно, прекрасной ведьмы, — спокойно ответил Малфой и даже усмехнулся. — Оу, — пробормотала Гермиона, а затем до неё дошло. — Так Астория… — Интересуется исключительно слабым полом? Именно так. Не могу её винить — я и сам смотрю только на ведьм, — он легко пожал плечами. — Я рад за неё, она рада за меня, и сомневаюсь, что мы когда-нибудь увидимся снова. Хотя она знала, что их брак был устроен по договорённости, а развод обоюдным решением, Гермиону всё равно это поражало. — Но как же Скорп? Она и представить не могла, что могла бы бросить собственного ребёнка. Одна мысль об этом причиняла боль. Но, возможно, для Астории всё было иначе — она отказалась от своих прав сразу после рождения сына. По крайней мере, так рассказывала Джинни. — Астория совсем не склонна к материнству. Беременность для неё была формальностью. В итоге мы оба получили, чего хотели. У неё — свобода и возможность быть собой. У меня — моя жизнь и Скорп, — его взгляд скользнул к сыну, который в этот момент тянул ручками вырез её платья. Гермиона позволила ему, уверенная в удерживающих чарах, не дающим ткани случайно соскользнуть. — Значит, действительно только вы вдвоём... — тихо сказала она. Почему-то мысль о том, что Астории нет дела ни до Малфоя, ни до их сына, вызвала у неё чувство облегчения. Глупость, конечно, она даже отчасти почувствовала вину за такие мысли. Скорп заслуживал иметь мать. Хотя, судя по тому, что она увидела этим вечером, Малфой более чем компенсировал отсутствие второго родителя. — Да. Но у нас будет чудесный вечер и целая гора подарков, которые мы откроем на следующий день, — сказал Малфой, потянувшись за ещё одним гужером. — А у тебя какие планы? Гермиона постаралась, чтобы грусть не отразилась на лице. Это было её первое Рождество без всяких планов. Разумеется, её пригласили к Уизли, но она не могла вынести мысли о том, чтобы провести весь вечер в компании Лаванды, как бы Артур и Молли ни пытались сгладить ситуацию. Гарри и Джинни предлагали остаться на Гриммо и отметить вместе, но она настояла, чтобы они присоединились к семье Уизли, и сказала, что думает съездить в Австралию к родителям. Наглая ложь. Скорее всего, она просто возьмёт домой побольше работы, приготовит себе ужин и проведёт вечер за делами или перед телевизором в своей абсолютно не праздничной квартире, всеми силами стараясь не думать о том, что ровно год назад Рон сделал ей предложение и она была счастлива, как никогда. Теперь же она не могла взглянуть на бывшего жениха, не видя в нём слабого и трусливого человека, и это странным образом помогало её сердцу заживать. Выражение «уклонилась от пули» приходило на ум ей в последние месяцы очень часто. Она понимала, почему он расторг их отношения, и хотя это было больно, она приняла его решение. Но она никак не могла понять, как он так легко смог жить дальше. И первое время думала, не было ли у Рона тайного романа с Лавандой, а её бесплодие стало лишь удобным поводом для разрыва. Но быстро отмела эту мысль. Рон бы так не поступил. Пусть их дружба теперь была натянутой, пусть её задевает его слабость, но Гермиона знала: Рон никогда бы не стал изменять — ни ей, ни другой ведьме. Слабый — да, но он не был предателем. — Пока не знаю, — Гермиона сглотнула ком в горле. — Но никаких варёных морковок. У меня есть несколько блюд получше. — Следовало догадаться. Настоящая гриффиндорка — наверняка рискнёшь использовать нечто столь опасное, как специи, — поддел Малфой, и Гермиона не удержалась от смеха. — Возможно, я даже достану сушёный красный перец, — пошутила она, а Малфой покачал головой с нарочитым ужасом. — Красный перец… Надо бы прикрыть Скорпу уши, пока твое дурное влияние не сказалось на нём. — Думаю, он не возражает, — заметила Гермиона. И правда: если судить по улыбке, Скорпиус выглядел довольным и абсолютно счастливым у неё на руках. — Нет, совсем не возражает, — тихо сказал Малфой. Когда Гермиона подняла взгляд, она увидела на его лице выражение, которое не смогла сразу понять. Но сердце её всё равно дрогнуло. Конечно, виноват был эгг-ног Джинни, успокоила она себя. В этот момент Скорпиус уютно прижался к её груди, сладко причмокнул пухлыми губами и закрыл глаза, ровно задышав во сне. И Гермиона внезапно осознала, что влипла. Причём очень и очень серьёзно.