To Woo a Witch / Как обольстить ведьму

Драко слегка растерялся. Первая часть его замысла — покорить Грейнджер с помощью Скорпиуса — прошла блестяще. Его сын влюбился в неё так же быстро, как и сам Драко, — что было убедительным доказательством того, что хороший вкус передаётся по наследству в семье Малфоев. Да и сама Грейнджер, судя по тому, как неохотно она отдавала малыша обратно, явно прониклась к нему нежностью. Драко не винил её. Сам он, будь его воля, тоже никогда бы не отпускал сына. Вечеринка у Поттера и впрямь удалась. Они с Гермионой просидели на кухне почти два часа, болтая о пустяках. И с каждой минутой она становилась всё более открытой, пока напряжение в её плечах не растворилось, словно имена «Лаванда» и «Рон» временно вычеркнули из её памяти. Лишь когда Скорпиус проснулся и начал капризничать, Драко бережно забрал его у Гермионы, успокаивающе поглаживая маленькую спину, и подарил ей извиняющуюся улыбку. И она залилась румянцем. Драко вернулся домой через камин с твёрдым знанием: на Йоль у Гермионы, похоже, никаких планов, а значит, она вполне могла провести его вместе с ним и Скорпиусом. Теперь оставалось лишь придумать, как пригласить её, не выглядя при этом слишком навязчивым. К счастью, на этот раз судьба, похоже, была на его стороне: всего через неделю после вечеринки у Поттера отец связался с ним через камин. Как выяснилось, он забыл в их кабинете при министерстве какие-то важные бумаги и просил Драко забрать их, чтобы успеть доделать дела, пока мать проводила день в Цюрихе, разоряя банковские счета. Хотя места в Визенгамоте и Совете попечителей Хогвартса уже перешли к Драко, его отец продолжал вести политические игры, словно война никогда и не заканчивалась. Разве что действовал он теперь тоньше и цели свои немного пересмотрел. «Глупо было бы Малфою не подстраиваться под нынешний политический климат», — пояснил он, когда Драко спросил, почему тот советует голосовать за введение маглорожденных в волшебный мир сразу после проявления первых признаков магии. Сам Драко и так собирался это сделать, но ожидал осуждения, а не одобрения. Так что перед ним открылся прекрасный повод заглянуть в министерство. А уж если он возьмёт с собой Скорпиуса, то исключительно затем, чтобы сын с ранних лет мог взглянуть на ту политическую арену, в которой ему предстояло вращаться, став взрослым. Надеюсь, очень нескоро. Или вообще никогда, если бы всё зависело от Драко. Он с удовольствием запретил бы сыну взрослеть. А если по пути заглянуть в Аврорат — просто поздороваться с Поттером… и уж если мимоходом наткнуться на новый кабинет Грейнджер… ну, было бы крайне невежливо не заглянуть. Очаровать секретаршу, чтобы та пропустила его без записи, оказалось проще простого: девушка не имела ни малейшего шанса устоять перед его самой обворожительной улыбкой и весёлым лепетом Скорпиуса. Постучав и дождавшись мягкого «войдите», он быстро проскользнул внутрь. Кабинет Грейнджер оказался впечатляющим. Просторный, с огромными окнами, выходящими в атриум. Высокие книжные шкафы вдоль стен, в углу — уютная зона с креслами, а в центре — массивный резной стол, заваленный пергаментами и чернильницами. Грейнджер сидела за столом — перо в руке, пальцы и щёку украшали кляксы. Драко отметил про себя: нужно будет подарить ей набор орлиных перьев. В красном — гриффиндорском — цвете, раз уж ей так нравится. Хотя сам он, конечно, предпочёл бы видеть её окружённой зелёным. Или серебром. Или, в идеале, изысканным чёрным. Скоро. — Доброе утро, Грейнджер, — произнёс он, и её голова тут же дёрнулась вверх, кудри подпрыгнули. Розовые губы приоткрылись, взгляд метнулся от него к Скорпу. — Малфой. Что ты здесь делаешь? — удивилась она, откладывая перо. — Было дело в министерстве, заодно заглянул к Поттеру. И к тебе. У меня возникло ощущение, что Скорп соскучился, — ровно в этот момент сын требовательно забормотал и потянулся к Грейнджер. Ах, какой умница. — Да? — в её голосе прозвучала почти нервная нотка, когда она поднялась и обошла стол. Улыбка получалась немного неуверенной. — Безусловно, — кивнул Драко. — Может быть, и я тоже. Эти слова сработали — глаза Грейнджер расширились, щёки тронул лёгкий румянец. — Почему? — просто спросила она. — Ты ведь уже заметила, что мне нравится с тобой разговаривать, — он легко пожал плечами и протянул ей нетерпеливого сына. Щёки у неё теперь горели. Отлично. — Будь умницей, Скорп. Хотя когда он им не был? — Привет, Скорп, — сказала Грейнджер, принимая малыша на руки. Тот тут же захлопал и потянулся к вороту её блузки. И блузка, надо сказать, была что надо. Плотно сидящая, заправленная за высокий пояс не менее обтягивающей юбки. Обычная мантия чиновника, положенная всем сотрудникам министерства, висела на спинке стула. На радость Драко: в чёрных туфлях на каблуке её ноги выглядели бесконечными. Он заставил себя отвернуться, прежде чем его поймают на том, что он разглядывает её, как последний лопух, и снова оглядел кабинет. — Вид, к которому я бы вполне мог привыкнуть, — заметил он, подходя к окнам с видом на атриум. Позади послышался её тихий смешок. — Скажешь тоже, будто из твоего собственного кабинета вид не лучше, — возразила ведьма. И была права: его офис занимал одно из лучших мест, уступая только кабинету министра. — Оу, но кабинеты Малфоев и других старых семейств достались им не за заслуги. Это была необходимость — беречь их хрупкое эго, — усмехнулся Драко. И ведь гениальный ход того, кто это придумал века назад: дай власть имущим ощущение значимости, и они забудут, насколько многого могли бы добиться, если бы объединились против системы. Схема работала, в целом. Хотя кабинетов для старых семейств становилось всё меньше: имена гасли одно за другим. Драко теперь был единственным главой кабинета Малфоев и Блэков. Гонты исчезли, оставшиеся Лестрейнджи гнили в Азкабане в пожизненном заключении, не оставив наследников. Уизли потеряли всякое влияние ещё век назад, когда растранжирили состояние вместе со всеми возможностями. А род Кэрроу держался на волоске после гибели близнецов. Их единственной надеждой был новый наследник, но миссис Кэрроу давно вышла из детородного возраста, и всем было известно, что её супруг уже присматривает «молодую невесту» под предлогом развода. — А я-то собиралась убрать все ваши милые политические привилегии, как только стану министром, — вздохнула Гермиона, но на губах её играла улыбка. Она была слишком опытна и хитра, чтобы действовать столь прямо и настраивать против себя влиятельные семьи. Нет, она наверняка придумает более изящный способ и аккуратно выведет власть из их рук. Ну, кроме Малфоев, разумеется. — Ты что-нибудь придумаешь, — заметил Драко. — Как и я найду способ удержать привилегии своей семьи. Кроме того, ты умная ведьма. Уверен, тебе будет весьма выгодно держать в министерстве меня и мои хранилища. Его отец не раз помогал «направить» выборы в правильное русло, и Драко тоже не был бы против, если это послужит Гермионе. Хотя в её случае это было бы излишне — она и так пользовалась всеобщей любовью. — Я подумаю, — пробормотала она, не отводя взгляда. В её глазах блеснула хитринка, от чего Драко почувствовал приятное тепло и волнение. Всё-таки он был слизеринцем — кто бы его за это упрекнул? Правда, дальше волноваться ему не дали: Скорп чихнул так громко, что звук показался несоразмерным маленькому телу. Драко счёл это совершенно очаровательным. Судя по выражению лица Гермионы, она — тоже. — Он такой милый, — почти себе под нос произнесла она, принимая у него носовой платок и осторожно вытирая крохотный носик. — Сколько ему уже? Пять месяцев? — Шесть, — с гордостью ответил Драко, принимая платок обратно и тут же уничтожая его. У родителей таких вещей всегда под рукой достаточно. — Но следы магии он начал проявлять ещё в три месяца. — Так рано? — удивилась Гермиона. — И как это проявилось? — Он заставляет цветы распускаться, — сдержанно ответил Драко, решив умолчать о блёстках: звучало уж слишком неправдоподобно. — Цветы? — переспросила ведьма, и уголки её губ дрогнули в улыбке. Она провела рукой по светлым волосам Скорпа. — Это... прелестно. — Невероятно, — согласился Драко, чуть отвлёкшись на картину перед глазами: его сын и Гермиона вместе. Слишком легко было представить её в поместье, в домашнем платье, с книгой в руках, когда она читает Скорпу или укачивает его до сна. Да, определённо идеальная ведьма для него и его сына. — Хотя боюсь, с праздничным декором это будет ужасно диссонировать. Улыбка Гермионы стала шире. — Цветы и правда не очень подходят под Йоль, — согласилась она, глядя тёплым взглядом, как малыш тянется к локону, выскользнувшему из её причёски. Драко испытал то же самое желание — убрать прядь за её ухо, а потом провести пальцами вниз по бледной линии её нежной шеи. — Возможно, я смогу уговорить его научиться делать снежинки к тому времени, как мы поставим ёлку, — пробормотал он, едва отрывая взгляд от счастливой, беззубой улыбки Скорпа. — У вас ещё нет ёлки? — удивилась Гермиона. Драко мягко пожал плечами. — Нет. До Хогвартса мы ставили дерево за две недели до Йоля, но потом родители ждали, пока я вернусь на каникулы, чтобы я не пропустил этот момент. Привычка закрепилась. Так что мы поставим её двадцать четвёртого. Правда, Скорп? Сынок мягко заагукал в ответ. — О, это очень мило, — прошептала Гермиона, и Драко уловил в её голосе нотку... тоски? Может быть, это был шанс. Его момент. Сердце забилось чаще, ладони вспотели — почти так же, как тогда, когда он услышал, что у Астории начались схватки. В горле пересохло, и он с трудом сглотнул. Надо спросить. Сейчас. И не сделать случайно предложение. Это он сможет в следующем году. Но уже по-настоящему. — Грейнджер, я тут подумал... — начал он, но не успел договорить — дверь распахнулась, и в кабинет ввалился Поттер, с криво сидящими очками. Всё. Их дружбе конец. Он поднимет все связи в министерстве, чтобы Поттера понизили так, чтобы остаток своей жалкой жизни тот провёл, заполняя бумажки, пока другие будут играть в героев. И я ещё называл его другом! Ни один настоящий друг не ударил бы в спину так подло. Даже слизеринец. — О, простите, я помешал? — виновато спросил Поттер, поправляя очки. — Нет, конечно, — Гермиона быстро откашлялась и протянула Скорпа обратно, спасая Поттера от жалящего заклятия, потому что руки Драко оказались заняты сыном, и до палочки он попросту не дотянулся бы. Спасён младенцем, везучий засранец. Чёрт бы тебя побрал, Поттер!

***

Гермиона тихо застонала, выходя из камина в тёмную, безмолвную гостиную съёмной квартиры, куда перебралась после разрыва с Роном. После целого дня в Министерстве, где в атриуме сияли огромные ёлки, где витала атмосфера ожидания праздника, её жилище казалось удручающе безжизненным и совсем не праздничным. Ни зелени, ни красного или золотого, ни намёка на запах хвои, ни шаров, ни свечей, ни даже обрывка обёрточной бумаги. Покупки к Рождеству она закончила ещё несколько недель назад: все подарки были аккуратно упакованы, уменьшены заклинанием и теперь ждали на дне шкафа, чтобы утром 25-го числа их можно было разослать совами друзьям. Украшать квартиру ради одной себя Гермионе совсем не хотелось. Сама мысль о том, чтобы в канун Рождества сидеть у телевизора с ёлкой за спиной, казалась... жалкой и одинокой. Изначально она действительно собиралась съездить к родителям. Даже специально взяла отгул на неделю раньше, чтобы освободить себе время. Но стоило ей собраться с мыслями и сообщить им о планах, как родители позвонили первыми — возбуждённые и счастливые, они рассказали, что выиграли билеты на рождественский круиз. Ещё совсем недавно такое было бы для них немыслимо. Но даже после того, как Гермиона вернула им воспоминания, последствия обливиации не исчезли полностью. У них сохранилась эта новая жажда к путешествиям — привычка, свойственная многим бездетным парам с хорошей работой. Она говорила себе, что не возражает. В конце концов, идея праздновать Рождество при сорокаградусной жаре казалась ей даже хуже, чем провести вечер наедине с телевизором. Ей нужен был снег. И холод. Хоть какой-то. Пусть даже в Лондоне снег быстро превращался в грязноватую кашу. А вот за городом всё иначе, вспоминала она. Родители однажды брали её к каким-то дальним родственникам в деревню. Одна единственная улица, а вокруг — бесконечные холмы, укутанные белым пушистым снегом, деревья в ледяном кружеве. Картина напоминала сцены из рождественских фильмов, которые так любила её мама — сказки или викторианские истории о любви, где всё происходило в замках и поместьях, а героини в пышных платьях находили своё счастье с каким-нибудь популярным актёром шестидесятых. Эта мысль невольно вернула её к Малфою. Она бывала в Мэноре всего один раз — в тот страшный день, когда их приволокли туда егеря, — но даже тогда успела заметить, каким он был прекрасным, несмотря на страх за собственную жизнь. Теперь она была уверена: окружённый зимним пейзажем, Мэнор должен выглядеть по-настоящему сказочно. И тут, думая о поместье... Она невольно представила Драко в плотном уютном свитере, от которого он выглядел бы ещё более доступным, с сыном на руках перед рождественской ёлкой, окружённый подарками. Ей нравились мужчины в строгих костюмах, но поскольку Малфой почти всегда щеголял в сорочках и пиджаках, идея увидеть его в чём-то более домашнем казалась особенно привлекательной. Живот предательски сжался, а щёки запылали. Малфой, который специально разыскал её в министерстве — с сыном на руках. Она видела маленького Скорпиуса всего пару раз, но уже знала: пошла бы на всё, даже рискнула бы Азкабаном, только чтобы вызвать у этого малыша улыбку. У него просто было такое лицо, которому невозможно отказать. А если ему достанется ещё и та же обаятельная улыбка, что и у отца... Милосердная Цирцея, сжалься над магическим миром. Ведь Драко Малфою стоило улыбнуться — и можно было сворачивать горы. Иначе как объяснить, что её секретарша, которая обычно не пропускала никого без записи, даже Гарри делая исключение с большой неохотой, пропустила его без вопросов? Малфой обошёл её одним лишь шармом, оставив бедняжку в задумчивом оцепенении на остаток дня. И Гермиона не могла её винить. Ни капли. Сама она ощутила лёгкую слабость в коленях, когда он признался, что зашёл лишь потому, что ему нравится разговаривать с ней. Жаль только, что он ушёл прежде, чем она смогла ответить, что ей тоже нравится разговаривать с ним. Это было так естественно — беседовать с ним на кухне дома на Гриммо; за те два часа он рассмешил её больше раз, чем она смеялась за всё время, после разрыва с Роном. Иногда казалось, что он вообще смешил её чаще, чем Рон когда-либо умел. Или хотя бы пытался. И каждый раз, когда это удавалось, в его глазах загорался особый блеск, от которого у неё в груди всё переворачивалось. И это было ужасно. Потому что ей вовсе не стоило позволять себе влюбляться в одинокого отца, для которого сын — центр вселенной. Уж точно Малфой не собирался заводить роман, он хотел сосредоточиться на воспитании Скорпиуса. И Гермиона это понимала. Хотя временами казалось... будто он и правда с ней флиртует. Но, наверное, это лишь её мечты. Вздохнув, Гермиона скинула туфли, сняла пальто и по дороге на кухню размышляла, что приготовить на ужин. Придётся в ближайшие дни выбраться в магазин, хотя желания не было никакого. Может, паста... всегда беспроигрышный вариант... — прикинула она, но её мысли прервал серебристый дымок, проскользнувший сквозь закрытое окно и принявший очертания прозрачной лошади. Патронус Джинни. И как только Гермиона услышала голос подруги, то поняла: про тихий вечер можно забыть. Потому что Лаванда как раз начала рожать. Ну, конечно.

*

Гарри уже уехал в Мунго к тому моменту, как Гермиона вышла из камина дома №12 на площади Гриммо, и об этом ей сообщила взъерошенная Джинни, пытаясь одновременно утешить ревущего Альбуса. Тот с отчаянным рвением грыз пухлый кулачок и надрывался во всю силу маленьких лёгких. Зубы лезли уже полгода, теперь пошли премоляры — болезненный этап, и впереди ещё оставались вторые премоляры, которые появятся лишь через полгода-год. Каждый икающий всхлип действовал и на Джеймса, сидевшего за кухонным столом, с испугом наблюдавшего за страданиями брата. Глаза его блестели от слёз, пальцы крепко сжимали цветной карандаш, а лист бумаги перед ним давно был заброшен. В воздухе витал запах гари: ужин был безвозвратно испорчен. В раковине чернел кастрюльный остов, свидетельство недавней кулинарной катастрофы. — Нужна помощь? — спросила Гермиона. — Ты волшебница, Гермиона Грейнджер, — с облегчением выдохнула Джинни, проводя рукой по влажным волосам сына. Лоб был горячим — кажется, поднималась температура. Гермиона невольно поморщилась: ночь обещала быть тяжёлой. — Без проблем, — искренне ответила она. Она обожала своих крестников. И полюбит дочку Джинни, когда та появится на свет, даже если младенец будет кричать не меньше. — Может, приглядишь за Джеймсом, пока я уложу Альбуса? В комнате ему будет спокойнее, — попросила Джинни. Гермиона тут же решительно выпроводила подругу из кухни. — Мы справимся. Если что понадобится — зови, — пообещала она и получила благодарный взгляд, прежде чем дверь закрылась, приглушив плач. Она повернулась к Джеймсу, нижняя губа которого уже опасно задрожала. — Ну что, чем займёмся, Джеймс? — бодро спросила она, но в ответ услышала лишь судорожный вдох со всхлипом. Надо было срочно придумать отвлекающий манёвр. — О, знаю! Раз ты уже такой большой мальчик... — подобные слова всегда действовали безотказно. Джеймс тут же расправлял плечи, гордый тем, что вскоре станет старшим братом сразу для двоих. — Как насчёт того, чтобы помочь мне приготовить ужин для нас с Альбусом? И для папы, когда он вернётся? К её облегчению, Джеймс всхлипнул ещё раз, но слёзы в его глазах понемногу утихли, и он так энергично кивнул, что чёрные кудри подпрыгнули. Очаровательный. — Да, — прошептал он и осторожно спустился со стула, чтобы присоединиться к ней. Протянул руку, и она тут же её взяла, мысленно поблагодарив магию за то, что можно готовить одной рукой. Джеймс сжал её ладонь так крепко, что Гермиона сразу поняла — отпускать он её не собирается ещё долго. Обычно Гермиона предпочитала готовить без магии. Это почти напоминало медитацию и помогало успокоить нервы. Но на этот раз у неё было достаточно домашних заклинаний, чтобы справиться. А уж пасту приготовить было совсем несложно. Через несколько минут вода уже закипала, деревянная ложка сама помешивала соус, а нож весело шинковал кочан салата. Джеймсу поручили важнейшую миссию — дегустировать всё подряд (и неоднократно), а заодно грызть ломтик огурца. — С Альбусом всё будет хорошо? — тихо спросил он наконец, и Гермиона смягчилась. Она наклонилась, подхватила его и усадила на бедро. Ей было всё равно, что кусочек огурца наверняка затеряется в её кудрях, когда мальчик обвил её шею руками. — Всё будет в порядке. Просто зубки болят. Через пару часов он снова будет гоняться за тобой и приставать, — пообещала она, гладя его по спине. — Обещаю. Джеймс кивнул несколько раз, а потом внезапно уткнулся лицом ей в шею, больно стукнувшись головой о челюсть. Гермиона сдержала гримасу от резкой боли и лишь крепче прижала мальчика к себе, продолжая гладить его по спине. Спустя секунду почувствовала предательскую влажность на коже, и маленькое тело задрожало. Она обняла его ещё крепче. — Папа ушёл и не сказал «пока», — всхлипнул крестник у неё на шее. — Он всегда говорит «пока». — О, милый, — ласково прошептала Гермиона. — Папа просто немного растерялся, потому что торопился. Знаешь, дядя Рон и тётя Лаванда ждут малыша, и он хотел успеть к ним. Она проигнорировала острый укол в груди — словно нож полоснул по сердцу. Но тут вдруг поняла: боль не была такой невыносимой как раньше. Всё ещё больно. Очень больно. Но… уже не смертельно. Может, однажды она даже сможет радоваться за Рона. И за Лаванду. — У них будет малыш? Как Альбус? — Да, как Альбус, — подтвердила Гермиона. Джеймс замолчал на какое-то время, а потом снова тихо спросил: — А папа заберёт малыша домой? Как Альбуса? — О, нет, — она спрятала улыбку в его тёмных кудрях. — Нет, дядя Рон заберёт малыша домой. Но я уверена, ты сможешь навестить его совсем скоро. Джеймс кивнул, уткнувшись в её грудь. — Ладно. Тогда мне не придётся делиться игрушками с малышом, — видимо, это и было его главной заботой, потому что он тут же начал ёрзать у неё на руках, пока она не посадила его обратно на пол. Он протёр рукавом своего маленького свитера — одного из творений Молли — заплаканное лицо и решительно заявил: — Я нарисую папе картинку, когда он вернётся. — Отличная идея. Ему будет очень приятно, — мягко сказала Гермиона. О да, Гарри будет в восторге. Он вешал на стену каждый рисунок своих сыновей, несмотря на то, что места для них уже почти не осталось. Удовлетворённый, Джеймс снова уселся на стул и с серьёзным видом потянулся за карандашом. В руках у него подозрительно не было огурца. Ну вот, значит, огурец всё-таки затерялся в кудрях. Чудесно. Соус на плите отвлёк её от этой мысли: заклинания для готовки явно требовали её личного контроля. Гермиона поспешно схватила деревянную ложку и принялась помешивать. К счастью, ничего не успело подгореть, иначе у Поттеров могло бы убавиться кастрюль. К тому моменту, как Джинни вернулась на кухню — уже без плачущего Альбуса, — ужин был почти готов. — Если бы я не была замужем за Гарри, я бы прямо сейчас сделала тебе предложение, — простонала подруга, отбрасывая с лица взъерошенные волосы. — Я не знаю, что бы я без тебя делала. — Голодала? — предположила Гермиона, взмахнув палочкой и убрав воду из кастрюли. — Вполне возможно, — кивнула Джинни. — Как там Алби? — спросила она тише, чтобы Джеймс не услышал и снова не начал волноваться. — Уснул. Я дала ему немного болеутоляющего зелья, которое посоветовал целитель, и добавила охлаждающий крем. Он так устал, что сразу провалился в сон. Сейчас не время его сна, но... пусть будущая Джинни разбирается с нарушенным графиком. — Она тяжело вздохнула. — Не могу дождаться, когда у него закончат резаться зубы. — Как только закончат, у тебя уже будет новый малыш на руках, — Гермиона многозначительно покосилась на её живот и улыбнулась, услышав болезненный стон в ответ. — Только не напоминай. Дай хоть мгновение покоя, — простонала подруга. — Ты мать. Привыкай к тому, что покоя не бывает, — хмыкнула Гермиона, накладывая порцию поменьше для Джеймса и отправляя её парить к столу. — Ты успеешь поесть или сразу собираешься в Мунго? Я приготовила столько, чтобы вам с Гарри хватило, когда вернётесь. Джинни крепко сжала губы. — Я не собираюсь в Мунго. — Если дело в детях, можешь не волноваться. Я присмотрю за мальчиками. Завтра возьму выходной... — начала Гермиона, но подруга уже мотала головой. — Не поэтому. Я останусь здесь. — В её взгляде читалось упрямство. — Если Рон хотел, чтобы я была рядом на родах его ребёнка, не стоило ему спокойно смотреть, как Лаванда тычет тебе в лицо своей беременностью. — Джинни. Всё в порядке, — голос дрогнул. — Он твой брат... — А ты — моя сестра. — Возражения она не принимала. — Сестра, пусть и не по крови. И ты сейчас страдаешь. К тому же, мама с папой там будут и будут так носиться вокруг Рона, что он и не заметит моего отсутствия. А если заметит — плевать. — Я не хочу, чтобы ты выбирала сторону, — тихо сказала Гермиона. — Я и не выбираю. Он мой брат, а ты моя сестра. Но сейчас я хочу быть рядом с тобой. — В голосе Джинни звучала железная уверенность. — Джинни... — Гермиона не поднимала глаз от соуса. — Не стоит наказывать Рона из-за истории с Лавандой. Беременность не была запланирована, и если бы не она, они вряд ли дотянули бы до помолвки, тем более до свадьбы. У него были причины закончить наши отношения. — Спорный вопрос, — резко отрезала Джинни. — Да, ребёнка они не планировали. Но это не меняет того, что мой брат умудрился показать Лавандe всё, что вы вместе готовили к вашей свадьбе. — Не забывай, я сама передала ему все наши планы. Они были и его, и он вправе был распоряжаться ими, как хотел. Он решил так. — Нет, это Лаванда решила. Потому что до сих пор не может отпустить шестой курс и ведёт себя как шестнадцатилетняя. — Джинни презрительно скривилась. — Мы обе знаем, какая она... собственница. Как быстро впадает в ревность и панику, особенно когда дело касается Рона. Ей постоянно чудится, что стоит мне лишь взглянуть на него — и он бросит её. Вот она и старается сделать так, чтобы я чувствовала ту же неуверенность, что и она. Даже если для этого приходится... — Гермиона осеклась. — Хвастаться беременностью, зная, что это заденет тебя? Потому что уязвимого места у тебя больше нет: в работе ты блистаешь, друзья у тебя есть, вся волшебная Европа тобой восхищается? — Да, именно. — Гермиона чуть улыбнулась. — Я бы с радостью прямо сказала ей, что мне даже в голову не придёт снова смотреть в сторону Рона, что я скорее пошла бы на свидание с Питером Петтигрю, чем с ним. Но это не подействует. На миг Джинни замолчала. — Ты и правда это имеешь в виду, да? Гермиона кивнула. — Он разбил мне сердце, когда поставил точку в наших отношениях. Но когда женился на Лаванде, и я узнала, почему, то поняла, что больше не испытываю к нему никаких чувств. Я оплакивала не его, а возможное будущее, которого не случилось. Возможно, однажды я снова смогу относиться к нему по-дружески. Но никогда не почувствую чего-то большего. Она простила ему историю в лесу Дин. Но больше прощать не собиралась. Особенно такое. Она уже никогда не сможет почувствовать к нему хоть малейшее влечение. К тому же... недавно она вдруг поймала себя на мысли, что ей, похоже, больше по душе блондины. — Я рада слышать, что ты не примешь его обратно. Ты заслуживаешь лучшего, — фыркнула Джинни. — Не лучшего. Просто... другого. В глубине души Рон хороший человек. Подруга благоразумно промолчала. Но Гермионе и не нужно было слов — скептицизм читался у неё на лице. Она почти ждала, что Джинни начнёт спорить, но та лишь тяжело выдохнула, потянулась за пустой тарелкой и вилкой для пасты, накладывая себе еду молча. А потом её глаза скользнули к Гермионе, и уголки губ предательски дрогнули. — Слушай... а почему у тебя в волосах кусок огурца? — Спроси своего сына! — возмутилась Гермиона.