Глава 3
29 сентября 2025 г., 14:28
Мысли Гука скакали, как те шары из презервативов: «Контракт. Он подписал контракт».
Рука едва слушалась, выводя кривую загогулину вместо подписи. «Чон Гук».
Сейчас это имя значило только одно: «поймали». Он продал себя в рабство за крышу над головой и миску супа для Чимина. Каждый скрип половицы отзывался в нём визгом тормозов той машины, что увозила его от родительского дома. Он не просто боялся увольнения. Он боялся, что за этой дверью его уже ждут люди в форме или, что хуже, холодные глаза его отца.
Каждый взгляд Тэхёна он воспринимал как удар хлыста, ожидая разоблачения. «Держись, — шептал он своему отражению в блестящей поверхности шкафа, — просто держись ради него». А из сумки доносилось довольное сопение. Чимин не знал, что они в ловушке. Для него это было новое приключение. Эта мысль была одновременно единственным утешением и самой страшной пыткой.
«Сто тысяч вон. Пятьдесят тысяч. Вообще ничего не стоит?» — в панике соображал он, пытаясь вспомнить цены на всё, что испортили в доме. Сердце бешено колотилось, выстукивая morse code его гибели: «КО-НЕЦ. КО-НЕЦ». Он чувствовал себя не человеком, а загнанным зверьком, который тащит в нору своего беспомощного, но невероятно разрушительного детёныша. И сейчас нору раскапывали.
В горле стоял ком — не от страха за себя, а от щемящей, абсолютной любви к этому маленькому хулигану. «Он просто рисует, — безумная мысль пронеслась в голове. — Он видит солнце и хочет его нарисовать. Он не знает, что это стоит год нашей жизни». Гук ловил себя на том, что украдкой улыбался кривым лучикам, и тут же ненавидел себя за эту улыбку. Это предательство. Предательство по отношению к тому, кто дал им шанс.
Гук понимал, что их рано или поздно поймают, но сейчас у него за душой не было ни гроша. Он совершенно отчаялся. Дальше — хоть с моста.
А всё начиналось так красиво.
Его, пятнадцатилетнего омегу, пригласил на свидание один из самых популярных альф школы. Кто же знал, что любовь продлится пару месяцев и закончится беременностью. Родители были в таком шоке, что быстро отослали сына к какой-то троюродной тётке, сидеть дома и замаливать свой грех. А когда на свет появился маленький голубоглазый омежка, он узнал, что домой сможет вернуться только без него. Родители готовы были принять сына обратно, но одного. Что будет с ребёнком, их не волновало.
Приют — слово было произнесено. И тогда Гук сбежал. Схватив ребёнка, он просто сбежал. Поначалу ему стал помогать фонд для омег-одиночек, но там можно было жить только год. Ещё год он проедал скопленные деньги, кочуя по ночлежкам. Но вот последняя купюра была потрачена. Устроиться на работу, имея такого маленького ребёнка, было невозможно. Объявление в газете прямо бросилось ему в глаза: «Требуется горничный с проживанием». Он понял, что это его последний шанс. Оставлять сына одного он боялся, но и брать его с собой на работу стало огромной ошибкой. Он понимал, что дело пары дней, когда их всё-таки раскроют.
***
Отчаянье — это когда ты просыпаешься от тихого сопения в своей сумке и понимаешь, что сегодня закончилась последняя пачка детского пюре. И завтра будет нечего есть. Гук гладил спинку спящего Чимина через ткань сумки, и внутри всё сжималось в ледяной ком. Они жили на лезвии ножа, и каждый день, каждый час мог стать последним в этом призрачном убежище. Гук сходил с ума от волнения и молился, чтобы их просто выгнали, а не сдали в полицию за порчу имущества. Тэхён, тем временем, сходил с ума по-другому. Его ярость потихоньку перерастала в навязчивую идею. Он ловил себя на том, что наблюдает за Гуком. Не как за подозреваемым, а… иначе. Однажды Гук, вытирая пыль с высоких полок, встал на цыпочки. Рубашка задралась, обнажив узкую полоску кожи на животе. Тэхён, проходивший мимо, замер. Он увидел шрам. Длинный, неаккуратный. Как будто от кесарева. Что-то ёкнуло у него в груди — не похоть, а что-то острое и колкое. — Ты… — его голос прозвучал хрипло. Гук вздрогнул и поправил рубашку. — Ты один? Гук потупил взгляд. — Да, сэр. — Ни семьи? Ни… парня? — Тэхён почувствовал себя идиотом. Это не его дело. — Нет, сэр. Тэхён кивнул и быстро ушёл, оставив Гука в полном недоумении. С того дня он стал заказывать на ужин в два раза больше еды и, отворачиваясь, бросал: «Не доедать же. Выбрасывать жалко. Забери». Гук с благодарностью забирал, с замиранием сердца кормя вечером сына. Смотреть, как тот уплетал невиданные раньше деликатесы, было приятно, но сердце сжималось от понимания, что это ненадолго. Блокаторы Гука иногда давали сбой. Особенно, к концу долгого дня. И однажды, проходя мимо, Тэхён уловил сладковатый, тонкий запах омеги. Не приторный, как у многих, а свежий, с ноткой молока и чего-то неуловимого. Этот запах не возбуждал. Он… успокаивал. Тэхён, у которого вечно болела голова, вдохнул его и понял, что боль отступила. Он специально стал задерживаться в комнатах, где только что убирался Гук, глупо вдыхая воздух, как наркоман.
