Как свести с ума сноба или барабашка веселится

За тем, как его размеренная жизнь превращается в цирковую арену, Тэхён наблюдал уже больше с интересом, чем с раздражением. Его дом превратился в подобие ловушки для мух, где он был и пауком, и жертвой одновременно. Он составил в уме каталог бедствий: «Йогуртовый экспрессионизм», «Презервативно-воздушная инсталляция», «Зоопарк в ботинке». Его знаменитая ирония медленно перерастала в нечто похожее на научный интерес. Кто этот противник? Гений абсурда? Призрак с обострённым чувством юмора? Он исключал Гука. Слишком труслив, слишком искренне ужасался каждому новому происшествию. Нет, здесь был другой игрок. Мелкий, юркий, непредсказуемый. Альфа начал охоту, решив устроить засаду. Он, обладатель степеней MBA, сидел за диваном с импровизированным сачком для бабочек, приманкой в виде блестящих часов и ощущением полного идиотизма. «Ким Тэхён, ты достиг дна. Ты, с твоим умом, способным просчитывать рыночные тенденции на годы вперёд, сейчас охотишься на призрака с помощью кухонного сита. Партнёры бы оценили». Охота закончилась позорным провалом из-за резкой боли в пояснице. Да, годы не те, чтобы сидеть на полу в неудобной позе.

***

Он решил изучить закономерности. Беды случались, когда Гук был занят монотонной работой — мытьём окон или чисткой серебра. Когда его внимание было приковано к задаче. Именно поэтому в это утро Тэхён сидел в своей библиотеке, притворяясь погружённым в финансовый отчёт, а на самом деле наблюдая за гостиной через приоткрытую дверь. Гук, бледный и сосредоточенный, мыл огромное панорамное окно, выходящее в сад. А его проклятая сумка, как всегда, стояла у стены, неподалёку от мраморной лестницы, спускающейся со второго этажа. Тэхён затаил дыхание. Чувствовал — сегодня будет шпионский триллер. И чуйка его не подвела. Молния на сумке тихо разошлась. Сначала появилась кудрявая макушка, потом пара любопытных глаз. Маленькая фигурка, одетая в застиранную пижаму с единорогами, выбралась наружу. Это был омежка. Очень маленький, лет двух. Он озирался с видом первооткрывателя, его взгляд сразу же прилип к блестящим перилам лестницы. Тэхён замер. Так вот он, «домовой». Не призрак, а вполне осязаемый ребёнок. В голове у альфы всё встало на свои места с оглушительной ясностью. Объяснялось абсолютно всё. И йогурт на уровне его роста, и следы на стенах, и любовь ко всему блестящему и нажимаемому. Он наблюдал, как малыш, смешно перебирая пухлыми ножками, потопал к лестнице. Гук, увлечённый борьбой с разводами на стекле, ничего не замечал, лишь время от времени украдкой бросал взгляд на сумку и, увидев, что она на месте, облегчённо выдыхал. Тэхён решил не вмешиваться. Он хотел посмотреть, что будет. Это была его фатальная ошибка. Малыш, добравшись до лестницы, с восторгом ухватился за холодные, отполированные до зеркального блеска перила и попытался подтянуться. Вчерашняя уборка сделала мрамор ступеней и пола у их подножия идеально гладким, скользким. Гук, закончив с окном, повернулся. Его взгляд скользнул по сумке. Молния была расстёгнута. Внутри — пусто. Ужас исказил черты юноши. — Чимин? — выдохнул он, и его голос сорвался на визг. Малыш, услышав имя, обернулся. Увидев испуганное лицо папы, он испугался сам, отпустил перила и сделал неловкий шаг назад. Его крошечная ножка в гладком носочке поехала по скользкому мрамору. Маленькое тельце проскользнуло в щель между балясинами перил — щель, которая вдруг показалась Тэхёну гигантской пропастью — и рухнуло вниз со второго этажа в холл. Тишину разорвал душераздирающий крик Гука. Он не побежал, он окаменел на месте, его тело обмякло, и осело на пол, как тряпичная кукла, с лицом человека, наблюдающего за концом света. В его глазах читалась одна мысль, одна картина: маленькое, хрупкое тело на холодном мраморе. А вот Тэхён двигался. Альфьи-инстинкты, дремавшие где-то глубоко, сработали быстрее сознания. Он не думал, он действовал. Стремительный бросок через гостиную, отчаянный прыжок к подножию лестницы — и он оказался внизу, в холле, в тот самый миг, когда маленькое тело падало ему навстречу. Он не поймал его изящно. Это был сильный, почти грубый захват, больше похожий на то, как ловят мяч на лету. Он прижал ребёнка к груди, а сам, не удержав равновесия, рухнул на колени, смягчив удар. В ушах стоял оглушительный звон. «О Боже, он так бьётся… Это его сердечко? Такой крошечный моторчик жизни. А тот, наверху… Гук. Он не просто испуган. Он уничтожен. В его глазах — тот самый конец света, от которого я спас… Кого? Ребёнка. Чужого ребёнка. И почему эта маленькая, липкая ручонка, вытирающая сопли о мою рубашку, вызывает не брезгливость, а… что-то острое и тёплое одновременно? Ядро моей вселенной сместилось, а я даже не успел понять, как». Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Тэхёна. Потом раздался тихий всхлип. Затем ещё один. И вот уже маленький Чимин, оказавшийся в целости и сохранности, но сильно перепуганный, залился громким, искренним плачем. Тэхён сидел на коленях, не в силах пошевелиться, прижимая к себе этот тёплый, дрожащий комочек. Он чувствовал, как бешено стучало маленькое сердечко в его груди. Чимин, утыкаясь мокрым лицом в его шею, всхлипнул и притих. От этого большого человека пахло не опасностью, а силой. Острая гвоздика смешалась с запахом его кожи, создавая незнакомый, но невероятно успокаивающий букет — запах абсолютной защиты. Сверху, с площадки второго этажа, донёсся сдавленный стон. Гук, смотрел на них сверху вниз, слёзы текли по его лицу ручьями. Он не мог вымолвить ни слова. Тэхён медленно поднялся на ноги, не выпуская ребёнка. Малыш, успокаиваясь, уткнулся мокрым от слёз и соплей лицом в его шею. Тэхён поднялся по лестнице и остановился перед Гуком, который всё ещё сидел на полу, бессильно прислонившись к стене. — Забери своего… домового, — хрипло произнёс Тэхён, протягивая ребёнка. Гук схватил Чимина с такой жадностью, будто хотел вобрать его в себя, спрятать от всего мира. Он замер, прислушиваясь к его дыханию, к биению сердца, беззвучно шевеля губами. Потом его взгляд упал на Тэхёна, и в нём читалась такая вселенская благодарность, перед которой меркли все его прошлые страхи. — Сэр… Мистер Ким… Я… — он захлёбывался словами. — Спасибо. Я… Я никогда… Мы уйдём. Сейчас же. Он попытался встать, но ноги его не слушались. Тэхён стоял над ними, отряхивая дорогие брюки. Его лицо было непроницаемо. Гнева не было. Он смотрел на этого юного омегу, прижимающего к груди своё самое большое сокровище с огромным страхом в глазах, и видел в нём не обманщика, а… папу. В этот момент Чимин, успокоившись и почувствовав себя в безопасности на руках у папы, повернул голову к Тэхёну. Его большие, ещё влажные глаза с любопытством рассмотрели блестящую запонку на рубашке альфы. Он потянулся к ней маленькой, липкой ручкой, но не достал. Тогда он просто вытянул шею и, проворковав что-то невнятное, вытер свои мокрые, перепачканные слюнями губы об идеально отглаженную, белоснежную ткань рубашки от Gucci. На локте у Тэхёна расплылось мокрое пятно. Гук ахнул и попытался оттащить сына. — Чимин, нет! Но Тэхён неожиданно для самого себя поднял руку, останавливая его. Он посмотрел на это пятно, потом на малыша, который улыбнулся ему во весь рот, демонстрируя несколько крошечных зубов. И Ким Тэхён, могущественный альфа, которого боялись советы директоров, тихо фыркнул. Это даже не был смех. Это был короткий, хриплый выдох, сметающий всю его ярость, все подозрения и всю многодневную паранойю. — Ручаюсь, у него отменный вкус, — произнёс он наконец, проводя пальцем по испорченной ткани. — Эта рубашка ему явно пришлась по душе. Больше, чем мои сигары. Он взглянул на Гука, и в его глазах читалось не прощение, а нечто более сложное — принятие абсурда ситуации. — Собирай свои вещи. И его… игрушки, — Тэхён махнул рукой в сторону сумки. — Вы живёте здесь. Официально. Пока он, — он ткнул пальцем в направлении Чимина, — не разобрал этот дом на запчасти. Или не съел мою коллекцию часов. Он развернулся и пошёл к себе в кабинет, чтобы налить очень, очень дорогой коньяк. На его спине, прямо между лопаток, красовалось ещё одно маленькое, липкое пятно, оставленное рукой благодарного «домового». — Отлично. Gucci теперь в комплекте с детскими пищеварительными ферментами. Коллекционная вещь, — иронизировал он, пытаясь заглушить вопросы, бьющиеся в его голове: «Что это было? Зачем он оставил их в доме?»