Скованная страсть

            Ее голос, низкий и властный, разрезал тишину пустого коридора, словно лезвие по шелку. Он вибрировал в пространстве между ними, наполняя его электрическим напряжением. Маша почувствовала, как подкашиваются ноги, а в висках застучала кровь. Прикосновение тыльной стороны ладони Лауры к ее щеке было парадоксом — кожа прохладная, почти холодная, но само касание обжигало, оставляя невидимый след. — Я не играю в долгие игры, Мария Владимировна, — продолжила Лаура, ее пальцы медленно, с почти исследовательским интересом, провели по линии скулы к подбородку, заставляя Машу непроизвольно вздрогнуть. — И не терплю неопределенности. Вы сказали, что это интимно. Вы сказали, что это искусство. Я предлагаю вам стать частью этого искусства. Сейчас. Ваш ответ.       Она не спрашивала. Она констатировала. Ее взгляд, пронзительный и невероятно сильный в полумраке коридора, приковывал Машу к месту, лишая воли к сопротивлению. Все фантазии, все тайные грезы, которые теснились в голове у Маши, вдруг обрели пугающую, осязаемую реальность. Это было страшнее, чем любая выволочка в кабинете. — Я… — снова попыталась заговорить Маша, но голос сорвался в шепот. — Лаура Альбертовна… здесь… кто-то может увидеть…       Уголки губ Лауры дрогнули в едва уловимой усмешке. — После семи этаж пустеет. Остаемся только мы с вами. И страх — плохой советчик. Отбросьте его.       Ее рука опустилась с щеки на шею Маши, большой палец провел по линии ключицы, заставив ее сглотнуть. Это было не просто прикосновение начальницы. Это было прикосновение хищницы, оценивающей свою добычу. И в этом была порочная, невероятная сладость. — Последний раз, Мария. Да или нет?       И Маша, сдавшись на милость победителю, прошептала: — Да.       Это было не просто согласие. Это была капитуляция. И капитуляция, от которой все ее тело внезапно воспламенилось.       Лаура не улыбнулась, не выразила удовлетворения. Она лишь кивнула, как будто получила ожидаемый отчет. — Хорошо. Идемте.       Ее пальцы сомкнулись вокруг запястья Маши, не больно, но очень твердо, и повели ее обратно по коридору, мимо выключенных мониторов и темных кабинетов, к лифту. Двери лифта, зеркальные и холодные, отразили их силуэты: высокая, идеально собранная Лаура и сбившаяся, с раскрасневшимися щеками и расширенными зрачками Маша. Лаура нажала кнопку не на этаж парковки, а на кнопку «P», обозначавшую пентхаус. Служебный лифт понес их вверх, и в его замкнутом пространстве запах духов Лауры, смешанный с ее собственным, животным возбуждением, стал почти невыносимым.       Лифт остановился. Двери открылись прямо в приватную прихожую. Маша мельком успела заметить минималистичный интерьер, бетонные стены, дорогую черную кожу дивана, прежде чем Лаура, не отпуская ее запястья, повела ее через гостиную вглубь апартаментов.       Она привела ее в просторную гардеробную, которая больше походила на выставочный зал бутика. Строгие костюмы, платья, ряды безупречной обуви. И в центре — огромное трельяльяжное зеркало в позолоченной раме. Лаура наконец отпустила ее руку. — Раздевайтесь, — скомандовала она, ее голос эхом отозвался в тихом помещении. — До нижнего белья. Я должна оценить материал.       Маша, сжимаясь от стыда и возбуждения, дрожащими пальцами стала расстегивать блузку. Пуговицы выскальзывали из пальцев. Она чувствовала на себе тяжелый, изучающий взгляд Лауры, которая стояла, скрестив руки на груди, прислонившись к косяку двери. Сняв блузку и юбку, Маша осталась в кремовом бюстгальтере и трусиках, чувствуя себя невероятно уязвимой и обнаженной под этим холодным, объективным взглядом.       Лаура медленно подошла к ней, заставив ее отступить на шаг назад, прямо к холодной поверхности зеркала. — Итак, — она обвела ее взглядом с головы до ног. — Мягкие линии. Женственные изгибы. Кожа… хорошего качества. — Ее рука поднялась, и кончики пальцев легонько, как кисть художника, провели по ее плечу, предплечью. Прикосновение было безличным, оценивающим, и от этого — еще более возбуждающим. — Вы правы. Эстетика бандажа требует понимания. Это не просто утяжка. Это скульптура. Лепка тела и духа. Она отошла к одному из шкафов и открыла потайную дверцу. Внутри, на манекенах, висели не одежды, а произведения искусства: корсеты из черной и алой кожи, с стальными пластинами и сложнейшей шнуровкой, изделия из латекса и жесткого шелка. — Этот, — Лаура сняла с вешалки корсет из черной кожи с ажурными стальными вставками. — Он будет первым. Повернитесь.       Маша повиновалась, глядя на их отражение в зеркале: свою испуганную, завороженную фигуру и властную, идеально контролирующую себя Лауру за ее спиной. Холодная кожа корсета коснулась ее спины. Лаура ловко, с отработанной легкостью, застегнула его спереди на мелкие крючки, а затем взялась за шнуры. — Дышите ровно, — скомандовала она, и начала затягивать.       Это было не больно. Это было… трансформирующе. Кожа сжимала ее талию, грудь, поддерживала и сковывала одновременно. С каждым движением шнуровки ее дыхание становилось все более поверхностным, грудь приподнималась, а талия, казалось, уменьшалась на глазах. Она видела, как ее отражение меняется, как из мягкой и податливой девушки она превращается в статую, в объект с жесткими, определенными линиями. Лаура работала молча, сосредоточенно, ее пальцы летали по шнуровке с точностью хирурга. Наконец она завязала тугой, сложный узел у самой поясницы. — Теперь смотрите, — прошептала Лаура ей на ухо, ее руки легли на затянутую талию Маши, а взгляд в зеркале встретился с ее. — Смотрите, во что можно превратить податливую глину. Вы великолепны.       И Маша видела. Видела, как ее грудь, приподнятая и сжатая, казалась более полной, как изгиб талии стал неестественно узким, а бедра — более округлыми. Ее лицо покраснело, губы приоткрылись в немом изумлении. И за ее спиной — лицо Лауры, на котором читалось нечто большее, чем профессиональная оценка. В ее глазах горело пламя обладания, творчества и чистой, неподдельной страсти. — Я хочу вас, — вдруг выдохнула Маша, сама не веря тому, что говорит. Слова сорвались с губ сами, подстегнутые теснящим ее тело корсетом и властными руками на ее талии. Лаура замерла на секунду. Потом ее губы изогнулись в едва заметной улыбке. — Я знаю.       Ее руки скользнули с талии вверх, к застежке бюстгальтера. Ловким движением она расстегнула его. Грудь Маши, освобожденная от ткани, но все еще сжатая кожей корсета, задышала полнее. Лаура обхватила ее грудь своими прохладными ладонями, ее большие пальцы провели по уже затвердевшим, чувствительным соскам, заставив Машу вскрикнуть от неожиданности и наслаждения. — Тише, — приказала Лаура, прижимаясь к ее спине всем телом. Маша почувствовала плотность ее груди, упругость живота и… тот самый, твердый, недвусмысленный выступ в области паха, скрытый строгой тканью ее юбки. Трепет ужаса и восторга пронзил Машу.       Это была правда. Тот самый секрет. И он был направлен прямо на нее. Лаура одной рукой продолжала ласкать ее грудь, сжимая, перебирая пальцами сосок, доводя Машу до стонов, которые та старалась подавить, кусая губу. Другой рукой она медленно, невероятно медленно, стала задирать подол своей собственной юбки. Шелк зашуршал. Маша, завороженная, смотрела в зеркало, видя, как из-под темной ткани обнажаются сначала стройные, загорелые лодыжки, потом икры, а затем и бедра, затянутые в дорогие чулки с ажурными резинками. И выше… выше, в прорези дорогого кружевного белья, она увидела его. Настоящий, твердый, величественный член, идеально сочетающийся с ее аристократической, женственной внешностью. Он казался инородным и в то же время абсолютно органичным продолжением ее существа. — Видите? — прошептала Лаура, ее дыхание стало горячим и прерывистым у самого уха Маши. — Это часть меня. И сегодня он будет частью вас.       Она отпустила ее грудь, и обе ее руки опустились к резинкам трусиков Маши. Резким, уверенным движением она сорвала их, обнажив влажную, трепещущую плоть. Маша ахнула, опираясь ладонями о холодное зеркало. Лаура прижалась к ней сзади всем телом, ее член уперся в ягодицы Маши, обещая нечто невообразимое. — Готовы? — ее голос был хриплым от страсти.       Маша, потеряв дар речи, могла только кивнуть, ее глаза в зеркале были полны слез, стыда и немого умоляющие.       Лаура одной рукой отвела ее ногу немного в сторону, открывая ту. Второй рукой она направила свой член к ее готовому, влажному входу. Маша зажмурилась, ожидая боли, напора, грубого вторжения.       Но его не последовало. Вместо этого она почувствовала невероятно нежные, почти ласковые поцелуи в шею, плечо. Лаура не двигалась, давая ей привыкнуть к самому факту присутствия, к ощущению толщины у самого входа. — Расслабься, — прошептала Лаура, и впервые за весь вечер обратилась к ней на «ты». — Я не причиню тебе боли. Я дам тебе наслаждение. Такое, какого ты никогда не знала.       И она начала входить. Медленно, миллиметр за миллиметром, заполняя ее, растягивая, заставляя чувствовать каждую пульсацию, каждую прожилку на своем теле. Маша закричала — тихо, прерывисто, когда Лаура вошла в нее полностью. Это не было больно. Это было… всепоглощающе. Она чувствовала себя абсолютно занятой, подчиненной, принадлежащей.       Лаура замерла на мгновение, давая ей привыкнуть, ее руки обхватили Машу за талию, чуть ниже тугого корсета. — Теперь смотри, — приказала она. — Смотри в зеркало. Смотри, как я тебя трахаю.       И она начала двигаться. Нежно, плавно, но с неумолимой, железной ритмичностью. Ее движения были выверенными, как и все в ней. Каждый толчок заставлял Машу вздрагивать, каждое движение внутрь будило в ней новую волну удовольствия. Скорость и напор постепенно нарастали. Лаура уже не сдерживалась, ее дыхание стало тяжелым, на лбу выступили капельки пота. Она одной рукой снова обхватила грудь Маши, сжимая ее, другой — опустилась вниз, к ее клитору, и начала в такт своим толчкам рисовать на нем маленькие, точные круги.       Маша не могла больше стоять. Ее тело дрожало, ноги подкашивались. Она кричала в ладонь, прижатую ко рту, ее слезы текли по щекам, смешиваясь с потом. Зеркало перед ней запотело от ее дыхания. Она видела смутные, размытые отражения их тел, сплетенных в животном, страстном танце. Видела свое лицо, искаженное наслаждением, и лицо Лауры за своим плечом — сосредоточенное, властное, прекрасное в своем освобождении. — Кончай, — приказала Лаура, и ее голос прозвучал как последний аккорд. — Кончай для меня.       И Маша взорвалась. Волна оргазма, накатывавшая исподволь, прорвала все плотины. Ее тело затряслось в конвульсиях, она закричала в полный голос, не в силах сдерживаться, ее внутренности сжимались вокруг члена Лауры с невероятной силой. Лаура, почувствовав это, издала низкий, гортанный стон и, вонзившись в нее в последний, глубокий раз, замерла, изливаясь внутрь нее горячими пульсирующими струями.       Они стояли так несколько минут, тяжело дыша, прислонившись к зеркалу. Лаура первой пришла в себя. Она медленно, с легким вздохом, вышла из Маши. Ее руки развязали сложный узел на корсете, и она так же ловко, как и затянула, ослабила шнуровку. Маша, почувствовав внезапную свободу, едва не рухнула на пол, но Лаура подхватила ее и, почти на руках, перенесла на огромную кровать в соседней спальне.       Она не говорила ни слова. Она просто уложила ее, накрыла шелковым одеялом, сама легла рядом и притянула к себе, обняв с неожиданной, почти материнской нежностью. Маша, истощенная, опустошенная и невероятно счастливая, прижалась к ее груди, слушая ровный стук ее сердца. Засыпая, она почувствовала, как губы Лауры коснулись ее лба в легком, почти невесомом поцелуе.       «Завтра, — подумала Маша, погружаясь в сон, — начнется что-то новое». И впервые за долгое время она не испугалась этого.