Скованная страсть

            Слухи расползались по офису со скоростью лесного пожара, подпитываемые шокированным видом секретарши и властным, собственническим поведением Лауры. К тому времени, как Маша вышла из кабинета, пройдя через испытание унижением и экстазом, воздух в открытом пространстве был густым от любопытства и сплетен. Она шла, стараясь смотреть прямо перед собой, но чувствовала на себе десятки колючих взглядов. Шепотки затихали при ее приближении и снова оживали за ее спиной. Светлана, ее главная недоброжелательница, проходя мимо, бросила сквозь зубы, достаточно громко, чтобы слышали окружающие: — Ну что, Третьякова, быстро нашла себе «новые обязанности»? Или как это теперь называется? Карьерный рост через постель?       Маша сжала кулаки, чувствуя, как горит лицо. Она хотела повернуться, что-то крикнуть в ответ, но перед глазами встал образ Лауры — холодной, непреклонной, не терпящей слабости. Она выпрямила спину и прошла мимо, не удостоив Светлану взглядом. Это было сложнее, чем ввязаться в перепалку.       Кира, увидев ее на кухне, покачала головой, но в ее глазах читалось скорее недоумение, чем осуждение. — Ну, ты влипла по уши, детка. Лаура не играет в чувства. Ты для нее… проект. Сложный и интересный, но проект. Будь осторожна.       Маша молча кивнула, наливая себе стакан воды дрожащей рукой. Она и сама это понимала. Но понимала и другое — она уже не могла, да и не хотела, вырываться из этих сетей.       Вечером Лаура снова привезла ее в пентхаус. Но на этот раз все было иначе. Она была молчалива, сосредоточена. Вместо страсти в ее глазах читалась какая-то стратегическая мысль. — Разденься, — скомандовала она, едва переступив порог гардеробной. — И надень это. Она указала на тот самый черный кожаный корсет. Маша послушно надела его, и снова знакомое ощущение сдавленности, поддержки и подчинения охватило ее. Лаура, не помогая ей, отошла к своему сейфу и достала оттуда не книгу, а большую папку с фотографиями. Она молча разложила их на низком столе перед зеркалом. — Смотри, — сказала она.       Маша посмотрела. Это были фотографии из той самой старой книги, но не пожелтевшие и выцветшие, а отретушированные, увеличенные, впечатанные в современные, минималистичные интерьеры. Женщины в корсетах и бандажах, но не как музейные экспонаты, а как живые, дышащие существа. Их позы были неестественными, вычурными, но в них была дикая, подавленная эротика. И на каждой фотографии была одна и та же модель — девушка с мягкими, округлыми чертами лица, с покорным, но умным взглядом. Ее лицо было скрыто тенью или поворотом головы, но тип телосложения, очертания… это была она. Маша. — Это… это я? — прошептала она, не веря своим глазам. — Это твое будущее, — поправила ее Лаура. Она подошла и встала за ее спиной, глядя на фотографии в зеркало. Ее руки легли на затянутую талию Маши. — Это наша с тобой коллекция. «Скованная страсть». Ты будешь лицом этой кампании.       Маша смотрела на фотографии, и ее охватывало странное чувство. Стыд — откровенные, почти порнографичные позы. Гордость — она, искусствовед, становилась частью смелого арт-проекта. И дикий, всепоглощающий страх — страх перед тем, что от нее потребуют. — Я… я не смогу, — вырвалось у нее. — Люди увидят… все увидят… — Люди увидят искусство, — холодно парировала Лаура. Ее пальцы впились в ее кожу чуть сильнее. — Они увидят то, что я позволю им увидеть. А ты будешь делать то, что я скажу. Поняла?       Ее тон не оставлял пространства для возражений. Это был не вопрос, а утверждение. Маша, пойманная в ловушку собственного желания и воли этой женщины, могла только кивнуть. — Хорошая девочка, — Лаура похлопала ее по бедру, как послушную собачку. — Теперь слушай внимательно. Завтра мы летим в Милан. У меня там съемки для Vogue и несколько встреч. Ты летишь со мной. В качестве моей ассистентки и… модели. Для пробных кадров. Милан. Vogue. Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Маша онемела. Это был головокружительный, немыслимый скачок. От уволенной неудачницы до ассистентки и модели Лауры Лукиной в Милане. — Я… у меня нет вещей… визы… — растерянно пробормотала она. — Все уже готово, — отрезала Лаура. — Твой паспорт с визой будет утром. Одежду я тебе подберу сама. Твоя задача — быть готовой ко всему. Всегда. Она подошла к шкафу и достала оттуда строгий костюмный комплект и пальто. — Это на завтра. В самолете ты будешь выглядеть безупречно. Как часть меня.       Маша взяла одежду. Ткань была дорогой, тяжелой, пахнущей деньгами и властью. Лаура окинула ее взглядом с головы до ног. — А теперь сними корсет. И ложись на кровать. Я хочу чувствовать тебя, а не кожу. Ночь была другой. Не было яростной, животной страсти. Лаура была медлительна, внимательна, почти нежна. Она исследовала тело Маши, как ценный материал, прикосновениями отмечая родинки, шрамы, чувствительные места. Она заставляла Машу рассказывать о себе, о своих мечтах, страхах, о прошлом. И сама, к удивлению Маши, иногда отвечала. Скупые, обрывистые фразы о своем детстве, о давлении семьи, о вечном одиночестве на вершине. В эти моменты ее голос терял ледяную твердость, в нем появлялись хрупкие, почти человеческие нотки. Маша ловила себя на мысли, что видит не только тирана и хозяйку, но и одинокую, уставшую женщину, которая ищет в ней не только тело, но и… что-то еще.       Утром их ждал черный Mercedes с тонированными стеклами. Лаура, в темном пальто и больших черных очках, была воплощением деловой неприступности. Маша, в подобранном ею же костюме, чувствовала себя куклой, которую везут на очередную выставку. В аэропорту их провели через отдельный выход, избегая толпы. Первый класс авиакомпании оказался маленьким уединенным миром, где стюарды почтительно называли Лауру по имени и отчеству.       Лаура работала весь полет, не обращая на Машу почти никакого внимания. Та сидела у окна, глядя на проплывающие внизу облака, и пыталась осознать безумие происходящего. Она летела в Милан. С Лаурой Лукиной. В качестве ее любовницы и модели для эротической фотосессии. Ее жизнь превратилась в сюрреалистичный роман.       В Милане их ждал такой же автомобиль и роскошный номер в бутик-отеле с видом на собор Дуомо. Номер был одним, с огромной кроватью. Лаура, скинув пальто, сразу же уселась за ноутбук. — Приведи себя в порядок. Через час мы едем на первую съемку. Твоя — пробная. Веди себя достойно.       Съемка проходила в старинной вилле на окраине города. Атмосфера была творческой и в то же время напряженной. Фотограф, знаменитый и эксцентричный итальянец, синьор Риккардо, приветствовал Лауру как старого друга. Его взгляд, оценивающий и пронзительный, сразу же упал на Машу. — Лаура, cara, наконец-то ты привезла мне не пластиковую куклу, а настоящую женщину! — воскликнул он, хватая Машу за подбородок и поворачивая ее лицо к свету. — Эти глаза! Эта грусть в глазах! И это тело… да, его нужно заковать в кожу, немедленно!       Маша, смущенная, пыталась отойти, но Лаура положила руку ей на плечо, жестко фиксируя на месте. — Она стесняется, Риккардо. Обращайся с ней бережно. Но работай жестко. Я хочу результат.       Ее слова «бережно» и «жестко» прозвучали как парадокс. Машу повели в гримерку. Процесс подготовки был долгим и непростым. Ее облачили в сложный кожаный корсет с металлическими вставками, надели на нее чулки с подвязками, руки заковали в изящные кожаные наручи. Гример работал над ее лицом, делая его бледным, отрешенным, с яркими, почти окровавленными губами.

***

            Когда ее вывели на съемочную площадку, Лаура, сидевшая в кресле режиссера, замерла. Ее взгляд, всегда такой контролируемый, вспыхнул чем-то первобытным, голодным. Маша, под этим взглядом и под объективами камер, чувствовала себя одновременно и униженной, и невероятно сильной. Она была произведением искусства. Ее творцом была Лаура.       Риккардо руководил ею властно, заставляя принимать неестественные, вычурные позы. — Согнись больше! Покажи мне боль! Покажи наслаждение от боли! Да, вот так! Смотри сюда! Смотри так, как будто ты ненавидишь и обожаешь того, кто тебя связал! И Маша смотрела. И она видела в объективе камеры не фотографа, а Лауру. И в ее взгляде было все: и ненависть за свое унижение, и обожание за свою силу, и страх, и покорность, и дикая, всепоглощающая страсть. Она отдавалась процессу полностью, забыв о стыде, забыв обо всем.       В перерыве, когда гример поправлял ее макияж, она увидела, как Лаура о чем-то оживленно разговаривает с Риккардо. Итальянец активно жестикулировал, кивал, восхищенно поглядывал на Машу. Лаура слушала его, и на ее лице впервые за весь день появилось что-то похожее на удовлетворенную улыбку.       Поздно вечером, когда съемка закончилась и Маша, изможденная, уже была в своем халате, Лаура подошла к ней. — Риккардо в восторге. Он говорит, что ты — лучшая модель, с которой он работал за последние годы. Он хочет видеть тебя в своем проекте для Vogue Italia. Она произнесла это ровным голосом, но Маша увидела в ее глазах искру настоящей, неподдельной гордости. Не за себя. За нее. — Спасибо, — прошептала Маша. — Не благодари, — Лаура положила руку ей на затылок и притянула к себе, поцеловав в лоб. — Это только начало. Завтра у нас встреча с моей семьей. Лукиными. Будь готова. Они… своеобразны.       И в ее голосе, всегда таком уверенном, впервые прозвучала легкая, едва уловимая тревога. Маша поняла, что предстоящее испытание будет куда страшнее, чем любая фотосессия. Ей предстояло встретиться с семьей, которая создала эту железную женщину. И она понятия не имела, выживет ли она в этой встрече.