The Clumsy Project | Проект «растяпа»

      После слов Папы лабораторию сковала гнетущая тишина, прерываемая лишь тихим бульканьем зелья и беззаботными возгласами смурфиков, доносившимися из-за пределов гриба.       Растяпа… может умереть…       Эти слова болезненно отпечатались в сознании, не находя там себе места. Невозможно даже вообразить… моего друга… в гробу… на собственных похоронах.       Все смурфики соберутся вместе… чтобы проводить Растяпу в последний путь.       Одна эта мысль чуть не вызвала бурный поток слёз.       — Где нам насмурфить этот опал, Папа? — спросил Силач, возвратив меня в реальность.       Папа-Смурф тяжело вздохнул и отошёл от Растяпы, поправляя его шапку.       — Для добычи опала… необходимо отправиться в самые глубины Пещеры Чудес, — объяснил Папа-Смурф, а затем подошёл к своему столу для писания. Он быстро написал письмо, запечатал его и отдал Силачу. — Тебе нужно передать его живущим там гномам. Уверен, они помогут. Теперь… вся надежда только на тебя, мой маленький смурфик. Ступай.       Силач кивнул и тотчас выбежал из лаборатории. Я хотел последовать за ним, но чья-то рука не позволила мне двинуться с места.       — П-подожди, Благоразумник… — раздался слабый, южно-акцентированный голосок, заставивший меня обернуться к кровати.       Растяпа… не выразить словами, как я за тебя переживаю…       У него покраснели глаза, и он едва удерживал их открытыми. Весь его небесно-синий оттенок кожи утратил свою яркость, став лишь призрачным отблеском того, что когда-то являлось смурфиком. Непостижимо, за счёт чего он ещё сохранял сознание и не погрузился в беспробудный сон.       — Пожалуйста… останься со мной? Я… не хочу быть один…       Кивнув, я придвинул табурет и устроился возле кровати, прикоснувшись тыльной стороной ладони к его лбу. Температура не спадала — всё такой же горячий. Я вновь смочил тряпки и продолжил смачивать ему лоб.       Папа тем временем углубился в изучение книг из своей обширной библиотеки. Мы с Растяпой остались наедине.       — Благоразумник? — позвал Растяпа охрипшим голосом       — М?       — Знаешь… я думаю, это глупо прозвучит, но… — не договорил он из-за приступа кашля. Я протянул ему кружку воды, и он её осушил.       — Ну же, говори. Что тебя смурфит?       — Ну… — замялся Растяпа. — Куда мы попадаем после смерти?       Вопрос поверг меня, самого эрудированного смурфика в Деревне, в замешательство.       — Не знаю, Растяпа, — помотал я головой. — Я слышал предания и легенды о том, что люди верят в некое Божество на небесах. Существуют «Ад» и «Рай». И то, куда именно ты угодишь, зависит от твоих деяний и того, как ты прожил свою смурфжизнь. Так, во всяком случае, рассказывал Папа-Смурф.       Откровенно говоря, я не верю в эту чепуху. Предпочитаю мыслить логически, опираясь на законы смурф-физики. Единственный раз, когда я возносил молитву — это когда Мама-Смурф была больна, и я желал, чтобы с ней всё было смурфно. И, разумеется, все эти небесные сущности лишь потешались надо мной. А потом она нас покинула.       После этого я перестал во что-либо верить. После смерти нет ничего. Сама жизнь — ценный дар Матушки-Природы.       — Не-е-ет… — Растяпа отрицательно покачал головой. — Я хочу услышать твоё мнение, Благоразумник.       И как мне донести до него свою точку зрения? Выражение чувств никогда не было моей сильной стороной.       — Хм-м-м… ну, давай смурфить логически. Не исключаю, что где-то на небесах обитает некто, кто наблюдает за нами с усмешкой, но не решается вмешаться, чтобы мы могли смурфно жить. В идеале, все мы, сто смурфиков, появившись на свет, должны были бы прожить тысячу лет, не теряя никого. Хотелось бы верить, но такой чести нам никто не предоставит. Нас уже покинули Мечтатель, Летун, Алхимик, Мама-Смурф, и другие, чьих имён я не вспомню. Давно это было…       Я совершенно не верю в религию. Однако некоторые смурфики всё же сохраняют веру в некое Божество. Портной, к примеру, убеждён в чём-то, что другим неведомо, он отмечает праздники, которые остальные не отмечают. Лентяй тоже, вероятно, во что-то верит, но предпочитает молчать. В целом, среди нас немного религиозных.       — М-м-м… — промычал Растяпа, немного приподнимаясь на подушке. — Забавно… Я один раз пробовал помолиться… чтобы у меня появился смурфный друг… и вот ты здесь.       Невероятно… Даже когда все смурфики питали ко мне неприязнь, или, во всяком случае, казалось, что питали, Растяпа неизменно оставался моим верным союзником. Это обстоятельство не укрепило мою веру в существование Бога, но слегка умиротворило.       Растяпа протяжно зевнул и сомкнул веки, закутавшись в одеяло с головой.       — Пожалуйста, поспи немного, дружище, — промолвил я, прикладывая прохладную тряпку к его лбу. — К твоему пробуждению Силач уже должен вернуться.       Неуклюжий моргнул в знак понимания и полностью зарылся в одеяло, погружаясь в дремоту.       Почему при такой высокой температуре он такой ледяной?       Вскоре озноб прекратился, и дыхание его выровнялось. Растяпа заснул.       Я прикрыл окно рядом с ним, начав томительно ожидать кого-нибудь с благоприятными вестями. Позади меня раздался треск дерева и тяжёлый топот.       Папа-Смурф сошёл со второго этажа, вероятно, обнаружив что-то нужное в своей библиотеке.       — Как он там?.. — прошептал он, приблизившись ко мне.       — Заснул… — ответил я вполголоса, не отрывая взгляда от спящего маленького смурфика, чьи ушки едва заметно вздрагивали во сне.       Папа присел рядом и коснулся лба больного.       — Всё ещё неестественно горячий… — констатировал Папа-Смурф, заменяя тряпку на свежую.       — Знаю… и дрожь не проходит, — прошептал я почти беззвучно.       — Я выяснил, что у него лихорадка, — пояснил Папа-Смурф, ласково поглаживая Растяпу по мягкой шапочке. — Его организм сражается с токсинами, поэтому температура не спадает.       Мне стало ещё горше от созерцания угасающего Растяпы, выглядевшего таким беспомощным. Всё это из-за его беспечности, его неуклюжести, его… его… РАСТЯПИСТОСТИ! Не трогал бы он тот злосчастный мухомор, не лежал бы сейчас здесь!       Необходимо избавить его от неуклюжести раз и навсегда, тогда и проблем больше не возникнет! Но каким образом можно исцелить неуклюжего от неуклюжести? И тут меня осенило…       — Папа? — робко обратился я.       — Да, Благоразумник? — отозвался Папа, не сводя глаз с Растяпы.       — Возможно ли как-нибудь помочь Растяпе… сделать его… более скоординированным? — спросил я, стремясь говорить как можно более убедительно.       Папа-Смурф отвернулся от Растяпы и испепелил меня необъяснимо гневным взглядом.       Что вызвало его ярость? Я ведь всего лишь задал вопрос, а он так… так взбеленился!       — Благоразумник, тебе не стоило поднимать эту тему, — ровным тоном произнёс Папа-Смурф.       — Прости, П-Папа… Но ведь если мы поможем Растяпе, он столько пользы сможет принести! — оправдался я, стараясь говорить приглушённо, чтобы не потревожить спящего. — К тому же, он перестанет смурфироваться…       — Это невозможно, Благоразумник, — с горечью признал Папа-Смурф. — Ничем Растяпе помочь нельзя. Никак.       — Но… что насчёт того амулета Хомнибуса? — спросил я. — Или того заклинания…       — Благоразумник!.. Я… — воскликнул Папа-Смурф, тут же понижая голос, боясь разбудить неуклюжего, и закрыл лицо руками.       Несколько мгновений Папа просидел в этой позе, прежде чем снова заговорить.       — Ты знаешь, ПОЧЕМУ Растяпа такой? — в том же ровном тоне спросил Папа.       Меня это смутило. Мне всегда казалось, что Растяпа был… ну, просто таким, какой он есть. Растерявшись, я отрицательно покачал головой.       Папа-Смурф глубоко вздохнул, бросил взгляд на спящего смурфика и снова прикрыл его ушки.       Мне никогда не забыть слов, произнесённых Папой…       — У Растяпы умственная отсталость, Благоразумник. К тому же, с рождения он страдает тугоухостью на одно ухо, — с болью в голосе поведал Папа-Смурф, сдерживая подступающие слёзы. — Если я и захочу ему помочь… мне придётся избавить его от глухоты и что-то сделать с координацией. А это… это уже необратимые процессы.       Более удручающих откровений я в жизни не слышал. Особенно, когда дело касалось моего друга. Теперь многое прояснилось… его громкий голос… его затруднения в понимании… его забывчивость в отношении Папиной экскурсии на мухоморную поляну и запрета касаться их… всё обрело смысл.       — Насколько… насколько всё серьёзно? — пролепетал я.       Папа-Смурф ещё раз взглянул на улыбающегося во сне Растяпу.       — Настолько, что Растяпа мог не дожить и до трёхсот лет, — в его глазах заблестели слёзы, — мы не были уверены. С Дедушкой мы предполагали, что он не дотянет и до ста пятидесяти. Но он всё ещё с нами… — добавил он с робкой улыбкой.       Тут-то плотину и прорвало, затопив меня волной обжигающей боли осознания. Растяпе всего сто девяносто три года. Он ещё даже не достиг зрелости по меркам людей. А ведь ему пророчили скорую смерть?       Как он мог уйти таким молодым… это так чудовищно несправедливо, слышать, как смурфики покидают этот мир, едва распустившись.       — Но не всё так безнадёжно, как может показаться, — со вздохом произнёс Папа-Смурф, убирая руки от ушек Растяпы. — Ты когда-нибудь видел Растяпу унылым или озлобленным на кого-нибудь из нас?       Перебирая в памяти события прошлого, я не смог отыскать ни единого эпизода, где Растяпа проявлял бы гнев или печаль. Не смог!       Я покачал головой. Папа-Смурф приготовился что-то сказать, но его прервало шевеление под одеялом.       Растяпа приоткрыл глаза и сладко зевнул. Он проснулся.       — Доброе утро, мой дорогой смурфик, — ласково произнёс Папа-Смурф. — Как ты себя чувствуешь?       Растяпа поморщился и, не говоря ни слова, высунул язык, вызвав у Папы тихий смешок.       — Сейчас посмотрим… — сказал Папа, извлекая ртутный термометр из своей сумки, — спала ли у тебя температура…       Растяпа держал термометр под языком несколько минут, после чего Папа извлёк его и взглянул на ртутный столбик.       — Хм-м… 40.1, — обеспокоенно проговорил Папа. — Почти не снизилась, но положительная динамика есть…       Слабая улыбка, появившаяся на лице неуклюжего смурфика, мгновенно уступила место мучительному кашлю, будто он вдохнул отравленные пары. Папа-Смурф поспешно протянул ему платок, а затем и стакан воды, когда приступ пошёл на спад. Спустя несколько минут смурфик перестал кашлять и, немного поёрзав, пришёл в неописуемый ужас, увидев алые пятна на платке.       — П-П-Папа-Смуу-урф! — пролепетал Растяпа в панике.       Я бросил взгляд на испачканный чем-то платок… Кровь.       Сердце бешено заколотилось, и меня отвернуло от отвращения. Кровь всегда вызывала у меня неприязнь. Улыбка, не так давно озарившая лицо Растяпы, мгновенно сменилась глубоким ужасом. Он задрожал всем телом, его глаза расширились от страха, и он с мольбой посмотрел на Папу.       Папа-Смурф присел на край кровати и заключил Растяпу в свои надёжные, согревающие объятия. Неуклюжий смурфик всхлипнул, уткнувшись в его грудь, а лидер принялся нежно поглаживать его по спине и голове сквозь шапку.       — Всё хорошо… всё хорошо, мой маленький… Всё будет смурфно…       Я не мог понять, кого он пытался успокоить — Растяпу или себя самого? Но ему едва ли удалось кого-то убедить, ведь сам он уже не мог сдержать слёз. Эта сцена заставила и меня прослезиться, наблюдая, как слёзы Папы ручьями текут по его лицу и исчезают в его густой белой бороде.       Папа очень редко давал волю слезам… Я видел его таким лишь на недавних похоронах Алхимика, Летуна… и совсем недавно, на похоронах Мечтателя…       Неважно, кого он пытался успокоить, наблюдать за этой сценой было… неловко. Словно за чем-то сокровенным, на что подсматривать неприлично, но отвести взгляд невозможно… от проявления искренней отцовской любви и заботы к своему ребёнку. И он так отчаянно старался ободрить Растяпу, одновременно пытаясь унять собственную тревогу. Не представляю, как Папе удаётся проявлять столько же внимания и теплоты ко всем ста смурфикам, каждому, кто в этом нуждается. Поразительно, насколько сильно он любит каждого из нас.       Всё ещё смущённый пережитой сценой, я снял очки и вытер набежавшие слёзы, затем встал и встретился взглядами с Папой и Растяпой.       — Загляну к Сластёне, а то посмурфить захотелось… Тебе что-нибудь принести, Растяпа? — спросил я.       Растяпа вновь одарил меня широкой улыбкой и кивнул, вытирая слёзы. Никогда не видел его плачущим за всё время нашей дружбы… и мне невыносимо больно видеть его слёзы. Хочется броситься к нему и обнимать всю жизнь…       Я покинул лабораторию Папы-Смурфа и, погружённый в раздумья, направился к столовой Сластёны.       Лентяй, как всегда, мирно дремал в своём гамаке, не обращая внимания на происходящее вокруг; Мастер пребывал в прекрасном расположении духа и работал над очередным изобретением. Поэт вдохновенно сочинял «Оду Весне». Гармониус не давал покоя несчастному животному… Хе-хе, шучу, Гармониус и мухи не обидит.       Художник готовил к показу новую картину. Похоже, никому из смурфиков не было дела до Растяпы. И, возможно, это и к лучшему. Кроме Силача, Папы-Смурфа и Растяпы, сегодня я ни с кем не общался.       Наконец, я досмурфил до кухни нашего искусного кулинара и постучал в дверь.       — Открыто! — донеслось изнутри вместе со звоном посуды и других столовых приборов.       Толкнув дверь, я вошёл внутрь. Попадая сюда после трудного дня, ощущаешь себя словно на лугу, усыпанном пёстрыми цветами. Здесь царил восхитительный аромат свежей выпечки — как, впрочем, и всегда — и других аппетитных блюд. Сластёна напевал нашу песенку и что-то увлечённо готовил возле духовки.       Он выпрямился и вытер руки о свой фартук.       — Привет, Умник! А я уже переживал, куда ты делся. Ты завтрак пропустил, — приветствовал меня повар с довольным хихиканьем.       — Ага… тяжёлое утро выдалось, — с трудом выдавил я из себя улыбку.       У Сластёны же улыбка полностью пропала.       — Э-э… могу чем-нибудь помочь? — спросил он, возвращаясь к своей тарелке.       — Может, у тебя осталось немного смурф-супа, или чего-нибудь ещё?.. — уточнил я, глядя, как повар смешивает в миске различные ингредиенты. — Что-нибудь для больного…       — Ты о чём? — Сластёна заглянул в свою кулинарную книгу и добавил целый стакан муки. — Ты же не заболел.       — Не я, — пробормотал я. — Растяпа болен, он не встаёт с кровати. И ничего не ел.       — Так вот почему его не было… — удивлённо воскликнул Сластёна, приподняв бровь, и тут же принялся искать какой-нибудь кексик. — Прости, Умник. Весь суп съели. Заходи попозже, думаю, тогда я наварю ещё.       — Спасибо, Сластёна. Загляну позже, — кивнув, я вышел из кухни и прикрыл за собой дверь.       В ожидании мне нечем было заняться. Поэтому я бесцельно слонялся по Деревне, наблюдая за работой других смурфиков. Обычно я бы тут же засыпал их своими советами, которые они всегда игнорировали, но сегодня мне даже не удавалось сосредоточиться. Беспокоюсь о Растяпе… он был так напуган, когда я ушёл. Никогда раньше я так сильно за него не волновался. Может быть, потому что я действительно люблю его как родного брата.       «Всё наладится, — подумал я про себя. — Силач найдёт опал, Папа-Смурф сделает противоядие, Растяпа поправится, и всё будет смурфно».       И тут мои мысли прервал чуждый голос в голове.       «До тех пор, пока он не умрёт от той болезни, о которой говорил Папа-Смурф!»       Если каждый мой совет будет звучать этим голосом, не удивительно, почему меня каждый раз смурфят за пределы Деревни. Это уже стало привычным делом. Какой ужас, да я бы и сам себя высмурфил, услышав этот голос.       Но, как бы мне ни претила эта мысль, внутренний голос был прав — если токсины мухомора не добьют его, то состояние уж точно. Это лишь вопрос времени. Папа-Смурф сказал, что он не доживёт до трёхсот лет… И добавил, что Растяпа мог уйти из жизни ещё до ста пятидесяти, а сейчас ему уже сто девяносто три. Он прожил почти на полвека дольше, чем было предначертано. Растяпа — чудесный и крепкий малый, и я уверен, что ни за что на свете он не сдастся и не умрёт в постели… Э-э… неудачное выражение.       Вскоре мои бесцельные скитания привели меня к колодцу.       «Им наверняка понадобится больше воды… — подумал я. — Насмурфлю и отнесу им».       Ведро было опущено, и я начал вращать ворот, поднимая его на поверхность. Но ведро оказалось непомерно тяжёлым. И когда я вытащил его, меня встретил Лентяй.       — Лентяй-Лентяй-Лентяй. Просыпайся! — завопил я синему комку, свернувшемуся калачиком в ведре.       Иногда этого смурфика можно было обнаружить в самых неожиданных местах. Лентяй перестал храпеть и медленно приоткрыл глаза. Или, скорее, один глаз.       — Что?.. — сонно протянул Лентяй. — О… привет, Благоразумник. Что-о-о… — он зевнул, — случилось?       Лентяй… вот же ты обуза, ей-Смурф! Только и делает, что спит, спит и спит, пока остальные вкалывают до седьмого пота! Конечно, за такие слова любой смурфик, оказавшийся поблизости, тут же был готов вышвырнуть меня из Деревни.       — Вылезай, Лентяй. Мне нужна вода, — проворчал я. Смурфик пожал плечами и, с трудом выбравшись из ведра, рухнул на землю рядом с каменной кладкой колодца. Я сбросил ведро обратно и услышал всплеск воды. Затем начал поднимать его, вращая ворот, и теперь ведро казалось значительно легче. Как же мне хотелось отчитать этого лентяя! В самый разгар сезона бездельничает! Но прежде, чем я успел открыть рот, нас прервала наша златовласая красавица — Смурфетта. Она подошла к нам с Крошкой на руках. Начни я сейчас читать нотации этому увальню, она бы мигом меня выставила вон.       — Привет, Благоразумник, — приветливо поздоровалась Смурфетта, — что делаешь?       — Воду смурфлю. Тебе нужно немного для бутылочки? — ответил я.       Она кивнула, и когда я вытащил ведро, предложил ей его.       — О, нет… — она покачала головой. — Я сама наберу. Ты же старался, поднимал его. Так что давай, пей, а потом я.       — Мне ведро нужно… Ты первая.       Она вздохнула и наполнила свою бутылочку водой. Крошка что-то пролепетал и принялся играть с её золотыми локонами. Моё лицо, видимо, выражало отчаяние, потому что Смурфетта непонимающе уставилась на меня.       — Что-то не так? — обеспокоенно спросила Смурфетта.       Признаться, меня это удивило. Неужели я и правда выгляжу таким встревоженным?       — Бывало и лучше, — ответил я, берясь за кружку в кожаной оплётке, стоявшую у колодца.       Протерев кружку краем шапки, я отпил немного из полупустого ведра. Затем я сбросил ведро обратно в колодец, ожидая всплеска. Смурфетта и Крошка, похоже, никуда не собирались уходить. Златовласая присела на край колодца, а малыш устроился у неё на коленях, продолжая хихикать и бормотать что-то невнятное.       — Что случилось?.. Я же вижу, что-то неладно, — спросила она.       — Растяпа заболел… — пробормотал я глухим голосом, поднимая ведро на поверхность. — Очень сильно заболел…       В горле застрял ком, не давший мне говорить дальше.       — Бедняжка… Бедный Растяпа, — с грустью проговорила она, — что с ним? Он же вчера был таким весёлым…       Кивнув, я пересказал ей все события сегодняшнего утра.       — П-потом Папа-Смурф сказал, что если Силач вовремя не присмурфит опал, тогда… тогда… — не смог я закончить.       И, кажется, мне и не нужно было. Смурфетта начала обдумывать всё сказанное мной с потрясённым видом. Крошка продолжал беззаботно играть у неё на коленях, что-то напевая себе под нос, но Смурфетту явно больше заботило состояние Растяпы. Она изо всех сил старалась сдержать слёзы и не сорваться в лабораторию Папы-Смурфа.       — Ох, смурфики мои… — наконец выдохнула она. — Мы пойдём с тобой. Хочу его навестить.       Сняв ведро с крепления на колодце, я чуть не споткнулся о Лентяя, а затем мы со Смурфеттой отправились обратно к грибу Папы-Смурфа. Перед этим я заглянул на кухню к Сластёне, уплетавшему очередное печенье. Однажды у него точно начнётся диабет… Не дай Смурф.       — Привет, Сластёна! — позвал я его через окно. — Ну что, сварил ещё супа?       — А то! — радостно отозвался кулинар, хихикая и сияя от довольства. — Вот, держи. На троих хватит!       Он передал мне небольшой котелок, наполненный ароматным супом до самых краёв, а затем вручил три глубокие миски.       — Нет ничего лучше для проголодавшегося брюшка, чем знаменитый овощной смурф-суп от Сластёны! — с довольством провозгласил повар, смакуя очередное печенье.       Вскоре мы досмурфили до лаборатории Папы-Смурфа, и я осторожно постучал в дверь, на случай, если Растяпа снова погрузился в сон.       — Заходите, мои маленькие смурфики, — отозвался Папа-Смурф изнутри. С той же осторожностью я приоткрыл дверь, стараясь не скрипеть, чтобы не потревожить Растяпу. — Здравствуй, Смурфетта.       Бросив взгляд на кровать, где лежал Растяпа, я заметил, что его глаза по-прежнему слегка приоткрыты, а грудь медленно, но ровно вздымается и опускается. Папа-Смурф стоял на другом конце лаборатории, с усталым видом осматривая свои зелья и противоядия.       — Мы присмурфили немного супа… — прошептал я. — Нам троим хватит.       Папа-Смурф даже не прервал своего занятия.       — Смурфетта, можешь съесть мою порцию. Я поем позже, — пробормотал он.       Я поставил котелок рядом с Растяпой.       — Папа-Смурф… ты явно измотан, — сказала Смурфетта, усаживая Крошку рядом с несколькими игрушками, которые нашлись в лаборатории. — Отдохни немного…       Крошка обрадовался и принялся играть и строить что-то из кубиков. Папа-Смурф покачал головой и широко зевнул.       — Спасибо, Смурфетта. Но мне нужно следить за противоядием, присматривать за Растяпой… — отказался Папа-Смурф, помешивая настаивающееся противоядие.       Он никогда не перестаёт работать. Удивительно, как у него вообще находится время на себя.       — Папа-Смурф… — обратился я, — ты же сам говорил, что противоядию нужно настояться. А за Растяпой присмотрим мы. Отдохни, пожалуйста.       Теперь ему не отвертеться.       — Ну… думаю, пару часов сна мне не повредит… — прозевал Папа-Смурф, разминая плечи. — Если что-то случится — разбудите.       Он начал подниматься по ступеням на второй этаж своего гриба. Изначально кровать, где лежал Растяпа, была запасной. Но, проводя большую часть времени за зельями и книгами, он сделал перестановку и теперь отдыхал наверху. Смурфетта присела рядом с неуклюжим смурфиком, а я же пристроился с другой стороны, наблюдая за Крошкой. Он такой весёлый и беззаботный… приятное отвлечение для нас обоих.       Крошка вдруг перестал играть и подполз ко мне, усаживаясь на пол, а затем потянулся своими маленькими ручками ко мне, пытаясь дотянуться. Я наклонился и взял малыша на руки, а он засмеялся и попытался стащить с меня очки.       — Хе-хе, нет уж… — мягко сказал я. — Они мои. А тебе такие не нужны.       Малыш явно не оценил мои слова и продолжил попытки снять с меня очки. В голову пришла мысль, и я снял очки и положил их на прикроватный столик рядом с Растяпой. Теперь я ничего не видел, но, по крайней мере, малыш оставит мои линзы в покое.       Это, конечно, ничего не изменило — теперь малыш принялся играть с моим носом и ушами. С такой хваткой неудивительно, что он сын Силача.       Я скорчил рожу, и Крошка залился смехом, прикрывая лицо ручками. Как же легко его развеселить!       В кровати послышался шорох, и я поспешно водрузил очки обратно на нос, продолжая удерживать Крошку за руки, чтобы он снова не начал их атаковать. Растяпа снова проснулся…       — Привет, дружище… — поздоровался я, стараясь скрыть свою тревогу. — Смотри, кто к тебе пришёл.       Растяпа повернул голову направо и увидел Смурфетту. Его лицо озарила улыбка, но тут же он юркнул под одеяло.       — Привет, Смурфетта… — просиял он оттуда.       — Привет, Растяпа, — ответила она, одарив его лучезарной улыбкой. — Как ты себя чувствуешь?       — Уже лучше… — ответил коллекционер камней, пытаясь приподняться. — Только животик ещё болит… И всё ещё холодно… но… определенно смурфнее стало, когда вы пришли…       Меня это тронуло. Растяпа был таким искренним и непосредственным. Всегда умел поднять настроение. Крошка заёрзал у меня на коленях, тянясь к Растяпе и издавая какие-то нечленораздельные звуки.       — Кажется, кто-то хочет поздороваться… — проворковала Смурфетта. Я передал ей Крошку, и она усадила его рядом с Растяпой. Неуклюжий расплылся в своей фирменной улыбке во все тридцать два зуба и попытался поднять Крошку, но силы ему не позволили.       Тогда Крошка сам залез к нему на грудь, словно понимая, что Растяпа сейчас слишком слаб.       — Привет, Крошка… — еле слышно прошептал Растяпа. — Как у тебя дела?..       Крошка оживился и что-то загулил в ответ. Неуклюжий рассмеялся и продолжил своё оживлённое общение с маленьким смурфлёнком. А я взглянул на Смурфетту. На её лице играла улыбка. ИСКРЕННЯЯ улыбка, не натянутая, как недавно. В её глазах вновь зажёгся огонёк, когда она смотрела на эту парочку. Растяпа был одним из немногих смурфиков в Деревне, к которому Крошка был по-настоящему привязан, и эта привязанность была взаимной. Вероятно, это как-то связано с их особенностями развития… Растяпа всегда тянулся к Крошке и другим смурфлятам.       Не вижу в этом ничего плохого. Ему это, безусловно, помогало, учитывая его состояние и болезнь. Внезапно Крошка перестал лепетать и ёрзать, что насторожило и меня, и Смурфетту. Посмотрев на них, я увидел, что Крошка прильнул щекой к руке Растяпы, его бровки были нахмурены, и на лице не было и следа улыбки.       — Не переживай, Крошка… — тихо улыбнулся Растяпа. — Я скоро отправлюсь… в ХОРОШЕЕ место… и там я буду всё слышать и видеть…       Смурфетта отвернулась и прикрыла рот рукой, а её красивые голубые глаза наполнились слезами, но она попыталась сдержать рыдания.       — Смурфетта… не грусти обо мне… — Растяпа нежно коснулся её щеки своей рукой. — Ты намного красивее, когда улыбаешься…       Смурфетта снова посмотрела на него и попыталась улыбнуться, всё ещё борясь со слезами. Растяпа большим пальцем вытер слёзы с её щеки, слегка смутившись от своей смелости, и снова одарил её своей фирменной улыбкой.       — Видишь?.. Ты прекрасна… Я же прав, Крошка? — посмотрел он на малыша.       Крошка что-то пролепетал в ответ. У Растяпы и у меня одновременно заурчало в животе, напоминая о том, что мы ничего не смурфили с самого утра.       — Хочешь супа, Растяпа? — спросил я, поднося заботливо предоставленный Сластёной котелок к камину, чтобы немного его подогреть.       Растяпа тут же кивнул. Когда суп прогрелся, я снял его с огня и вернулся к кровати, затем раздал всем по миске и ложке. Смурфетта помогла Растяпе присесть на кровати, чтобы ему было удобно есть. Смурфетта взяла Крошку на руки.       — Вот, — протянул я Растяпе его порцию. — Только осторожно, горячо…       Кивнув, Растяпа зачерпнул ложку супа и отправил в рот. Мы ели, попутно обсуждая разные пустяки, смеясь и улыбаясь. Я старался не обременять их лишними тревогами, но внутри… я просто умирал от страха. Растяпа был таким измождённым, таким беспомощным, его кожа почти утратила свой синий оттенок. Под глазами залегли тёмные круги, глаза покраснели, несмотря на то, что он почти весь день пролежал в постели. Он походил на само воплощение смерти.       Мне отчаянно хотелось что-нибудь предпринять, ведь я не мог спокойно смотреть на страдания… умирающего друга. Мы столько лет были вместе, а теперь…       Закончив с едой, он снова устроился в постели, кутаясь в одеяло и дрожа всем телом. Оставшийся суп я перелил в третью миску для Папы-Смурфа и отнёс её к его столу. Пусть подкрепится, когда проснётся. Затем я вернулся к кровати.       Внезапно Растяпа резко сел на кровати и, прикрыв рот рукой, принялся лихорадочно озираться по сторонам, ища что-то взглядом. Не теряя ни секунды, я подставил ему пустой котелок, и он с головой нырнул в него, извергая содержимое своего желудка. Затем он вынырнул, судорожно глотнул воздуха и снова склонился над котелком, продолжая избавляться от съеденного. Он задрожал ещё сильнее.       Ещё через минуту, когда я уже подумал, что мучения закончились, его снова вытошнило. Я осторожно поглаживал его по спине, ощущая липкую испарину на его коже. Ему явно не становилось лучше, и он доблестно старался не волновать нас. От этого мне было ещё тяжелее.       Вскоре приступы тошноты прекратились, и… он закончил своё дело, пока в его желудке кроме токсинов ничего не осталось. Смурфик снова опустил голову на край котелка. А я бережно убрал его к изголовью кровати, на случай если ему снова станет плохо.       — Тебе полегче? — спросил я, надеясь, что мой вопрос не прозвучал так глупо, как мне показалось.       Растяпа отрицательно покачал головой и покраснел от стыда за случившееся, отворачиваясь в сторону.       — Эй… всё смурфно. Нечего стесняться, — попытался успокоить я его. — Будто у тебя был выбор…       Смурфетта наклонилась и нежно обняла Растяпу за плечи.       — Всё хорошо, Растяпа. Всё хорошо… — тихо проговорила она. Растяпа слабо кивнул, всё ещё держась за живот в попытках восстановить дыхание.       Мы со Смурфеттой уложили его обратно в постель и натянули одеяло. Бедный смурфик лихорадочно дрожал, словно находился в ледяном плену. Инстинкт подсказал мне измерить температуру. Так я и поступил — достал термометр из медицинской сумки и поместил его под язык Растяпе. Даже с моим зрением я мог наблюдать, как ртутный столбик неумолимо ползёт вверх.       Спустя две или три минуты я извлёк термометр и посмотрел на показания.       — 40.4. Ему не становится лучше, — пробормотал я.       Смурфетта смочила тряпки в холодной воде и начала прикладывать их ко лбу Растяпы. На её лице читалась печаль и тревога. Наверное, на моём тоже. Я такой беспомощный… ничем не могу помочь своему лучшему другу. Пока Силач не добудет опал, мы бессильны.       Позади раздался скрип дерева и тяжёлые шаги Папы-Смурфа, спускающегося со второго этажа. Он окинул нас взглядом, слабо улыбнулся, но я заметил тревогу, отразившуюся на его уставшем лице.       — Как он?.. — тихо спросил Папа-Смурф.       — Всё так же плохо… — вздохнул я. — Лихорадка вернулась… и он не смог посмурфить супа.       Папа-Смурф слегка нахмурился и коснулся лба больного. Закрыв глаза, он тяжело выдохнул.       Наверное, он думал о том же, что и я: «ПОЖАЛУЙСТА, СИЛАЧ, ВЕРНИСЬ КАК МОЖНО СКОРЕЕ!»