Параллели

Последующие дни Сан превратил в бесконечный марафон саморазрушения под маской продуктивности. Он был везде: первым в танцевальном зале, последним, кто уходил со студии звукозаписи, он даже вызвался помогать стажерам таскать коробки. «Двигайся. Просто двигайся. Если ты устанешь настолько, что не сможешь думать, то не сможешь думать и о ней», — эта мысль стала его навязчивой идеей. Он не просто ходил в тренажерный зал — он жил там по два часа, доводя себя до изнеможения, пока мышцы не отказывались слушаться. Капли пота стекали по спине, но он не останавливался. Пока тело болит — душа молчит. Прекрасная сделка. Он не просто помогал стажерам — он стал их личным тренером, часами разучивая с ними хореографию и объясняя, как распределять дыхание на сцене. Это был его щит. Его броня против тех слов, что жгли его изнутри: «положительный и отрицательный… сломаемся». «Хорошо, — думал он, вгрызаясь в сложную хореографию с таким остервенением, что мышцы горели огнем. — Раз мы не можем пересечься, я просто построю свою орбиту подальше. Безопасная дистанция. Никакого риска. Просто работа». Он стал виртуозом избегания. Он знал ее расписание лучше своего и выстраивал свой день так, чтобы их пути не пересекались.И это было чертовски сложно, потому что она, казалось, этого не понимала. Если она заходила в комнату, он находил причину выйти. Если их взгляды встречались — а они встречались, он чувствовал это жжение на затылке — он тут же отводил глаза, делая вид, что полностью поглощен разговором с Уёном или внезапно вспомнившимся текстом песни. Через день после того вечера Даниэль, с неловкой улыбкой, попыталась его остановить: — Сан, привет… Слушай, насчет вечера два дня назад… Я немного не помню детали, но… — Ничего не было, — он отрезал, не глядя на нее, делая вид, что ищет что-то в рюкзаке. «Ври, ври еще. Ты все прекрасно помнишь». — Ты позвонила, я не взял трубку, уже спал. Все дела. «Трусость? Да, черт возьми. Но лучше трусость, чем снова эта боль». Он прошел мимо, оставив ее с открытым ртом. Его ответ был настолько сухим и безэмоциональным, что даже у него самого сжалось сердце. Он видел, как она потом подошла к Сонхве, что-то тихо спросила, разводя руками. Потом краем глаза заметил, как Уён, хлопнув ее по плечу, что-то весело прокомментировал, и она слабо улыбнулась. «Отлично. Пусть помогает Уён. У него лучше получается». Когда она попыталась подойти с обычным «Привет, как ты?», он, сделав вид, что не слышит из-за наушников, резко развернулся и пошел прочь, бормоча что-то про срочный звонок продюсеру. Самым изощренным адом были съемки. Когда включались камеры для бэкстейджа, включался и «публичный» Чхве Сан. Он был безупречен: улыбка, сияющая, как неоновая вывеска, готовность помочь, легкий, непринужденный флирт в рамках их сценического образа. Он ловил ее в сложных поддержках, их взгляды встречались, и он улыбался ей, а не камере — потому что иначе просто уже не умел. «Идиот. Самый настоящий идиот. Ты кормишь себя этими крохами, зная, что за углом тебя снова ждет голод». Но стоило режиссеру крикнуть «Снято!», как его улыбка гасла, будто кто-то выдернул шнур. Он отступал на шаг, делая вид, что проверяет телефон, и растворялся в толпе стаффа, оставляя ее стоять с немым вопросом в глазах. «Почему она не помнит? Почему она не понимает, что своими словами она возвела между нами стену? Или… она просто не придает этому значения?» На третий день она поймала его у кофейного аппарата. — Сан, ты не видел, где… — У Ёсана спроси! — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь, и его сердце колотилось как сумасшедшее, прекрасно зная, что Ёсан и слова без онлайн-переводчика ей не скажет. «Ты же знаешь, что Ёсан ничем не поможет. Ты просто бежишь, как трус». Но их внезапное столконвение всё равно одурманило молодой мужской разум. «Пахнет ее духами. Все тот же аромат. Чёрт. Ее запах — сладкий и терпкий, с нотками ванили и чего-то неуловимого. Сделай глоток воздуха. Еще один. Только бы сердце не выпрыгнуло из груди». На четвёртый день их странной, изматывающей холодной войны терпение Даниэль, казалось, окончательно треснуло. В ответ на его ледяное молчание она достала из внутренних резервов тяжёлую артиллерию — иронию и показное безразличие. Она вошла в тот образ, который увидел Сан тогда, в первый день на площадке. Холодная уверенность в каждом движении, чуть приподнятый подбородок, губы, изогнутые в едва заметной усмешке. Сегодня на ней были чёрные джинсы, тёмно-синяя oversize-футболка с выцветшим принтом рок-группы и массивные ботинки. Минимализм, в котором читалось: «мне плевать, что вы обо мне думаете — я всё равно буду выглядеть лучше». Она флиртовала с менеджерами, болтала с мемберами других групп, создавая вокруг себя вихрь легкомысленной энергии, и каждый её смех звучал, как хорошо отточенный инструмент. Но Сан слышал в нём фальшь. Слишком звонкий, слишком беззаботный — тот самый смех, за которым она обычно прячет шторм. Он пытался игнорировать её, делая вид, что поглощён обсуждением расписания с Уёном. Безуспешно. Она словно магнитом тянула его взгляд — то жестом, то взглядом, то тем, как небрежно закладывала за ухо выбившуюся прядь. «Ты хочешь, чтобы я сорвался, да? Отлично, мисс противоположное поле. Продолжай. Только потом не удивляйся, если я превращусь в комету и всё тут сожгу». И вот, во время одного из перерывов на общих съёмках шоу, Сан стал свидетелем сцены, от которой у него кровь бросилась в лицо. Даниэль оживлённо болтала с лидером Stray Kids, Бан Чаном. Они стояли рядом, почти плечом к плечу, смеялись над какой-то шуткой, и этот смех был не сценическим — живым, искренним, без маски. Чан что-то рассказывал, размахивая руками, а Даниэль, хихикая, положила ладонь ему на предплечье. На то самое предплечье, за которое она обычно цеплялась во время их ночных прогулок по Сеулу, когда ей было холодно или когда она хотела быть ближе. Мир на секунду перестал существовать. В висках у Сана что-то хрустнуло, словно сломалась невидимая пружина, в глазах потемнело. По телу пробежала волна жара, кулаки сами собой сжались до белых костяшек. Его просто съедала изнутри черная, ядовитая ревность. «Она что, специально?» — пронеслось в его голове. «Отлично, Чхве Сан. У тебя сейчас инфаркт жопы случится посреди рабочего дня». Из ушей, казалось, вот-вот пойдёт пар. И тогда она заметила его. Взгляд в взгляд. На одну короткую секунду — достаточно, чтобы воздух между ними искрился. В ее глазах он прочитал что-то сложное, ранее не замеченное, будто они почти говорили «вызов». А потом она медленно, демонстративно повернулась спиной к нему, как будто сказала без слов: «Твоя очередь ревновать, Герцог». Сан стоял, вцепившись в пластиковый стакан с водой, будто тот мог удержать его от глупостей. «Она издевается? Это, мать её, план мести? Или просто я снова выбрал роль статиста в её шоу?» В этот момент к нему тихо подошёл Юнхо, положив руку на его плечо. — Сан-и, — сказал он так мягко, будто разговаривал с гранатой без чеки. — Ещё чуть-чуть, и тебя, как того хомяка, просто разорвёт от ревности. — Что? — Сан даже не посмотрел на него. — Ну ты посмотри на себя, — Юнхо хмыкнул. — Вены на шее пульсируют, глаз дёргается, плечи — как будто ты сейчас на армейской зарядке. Может, хватит уже строить из себя ледяную статую? Иди и просто поговори с ней, пока не начал пускать пар из ушей. Сан скривился, но не двинулся. Он видел, как она снова примерила ту самую маску — свою броню. И теперь, наблюдая, как она направляет своё оружие — смех, легкость, взгляд — на другого, он чувствовал себя не идиотом, а человеком, которого отодвинули с собственного орбиты. «Нормально. Дыши. Не срывайся. Это просто сценка. Просто шоу. Просто другой парень, которому повезло оказаться рядом. Чёрт, я в это хоть сам верю?» Он остался стоять. Ледяной снаружи, кипящий изнутри, запертый между гордостью, обидой и тем самым чувством, которое никто не признаёт вслух, пока оно не начнёт разрушать изнутри. Но проще было сбежать, чем наблюдать за этим пиром среди его чумы. Поэтому развернувшись, Сан быстрым шагом пошел куда глаза глядят. Слава богу он знаком с этим павильоном, поэтому так или иначе просто обойдет его вокруг пару раз, чтобы выпустить весь пар.

***

Гримёрка встретила его запахом лака и перегретым воздухом софитов. Сан ввалился туда, чтобы хоть немного прийти в себя, захлопнув дверь за спиной, не обратив внимания на табличку, потому что по инерции он помнил, где их выделенное помещение. Сан зашел внутрь, не ожидая никого, но замер, как только увидел отражение в зеркале. Даниэль стояла у стойки, собирая волосы в высокий небрежный пучок, и смотрела на него через отражение. — Ты хоть предупреждай, когда входишь в чужую гримерку, — сказала она, не отрываясь от зеркала. — Можно же и инфаркт заработать. — Извини, — Сан пожал плечами, стараясь звучать ровно, осознавая, что он перепутал соседние двери, ведь как по закону жанра, гримерка Даниэль была слева от их группы. — Я думал, тут никого. Сан уже начал разворачиваться обратно к двери, хватаясь за ручку, когда услышал себе в спину: — Ага, — она усмехнулась. — Ты в последнее время вообще много чего думаешь, только не говоришь. Он опёрся на стену, перекрестив руки на груди. «Началось. Ну конечно. Ей обязательно нужно поговорить именно сейчас, когда я на грани сорваться». — Если ты хочешь сказать, что я стал немногословным — возможно, — отозвался он. — Удобная позиция, — парировала она, поворачиваясь к нему. — Только вот я уже три дня пытаюсь понять, чем я заслужила твой режим «молчаливый воин». Он молчал. — Бан Чан рассказал, что ты тогда отвёз меня домой, — продолжила она после короткой паузы. — И что, цитирую, «Сан выглядел так, будто спас мир, но ему за это никто не сказал спасибо». Она скрестила руки, наклонив голову: — Это правда? Сан почувствовал, как внутри всё сжалось. «Вот же. Спасибо, Бан Чан-хён. Герой театра одного актера, блин, мог бы не рассказывать ничего». — Было поздно, ты едва стояла, — тихо сказал он. — Я просто сделал то, что должен. — Просто сделал? — в её голосе послышалась обида. — Тогда почему с тех пор ты ведёшь себя так, будто я тебя оскорбила? Я не кусалась, не устраивала сцен, ничего не просила! Просто… молчишь. И это бесит, Сан. Он поднял взгляд, и их глаза встретились. — Я не злюсь, — сказал он тихо. — Просто… не знаю, что сказать. — Вот видишь, — фыркнула она. — Ты — ходячая загадка. Если бы ты хоть раз сказал, что чувствуешь, мир бы не рухнул. «Если бы я сказал, ты бы перестала смотреть на меня как на друга. Вот и весь ответ». Он усмехнулся, пряча нервозность в уголке губ: — Иногда молчание безопаснее слов. — А иногда — просто трусость, — отрезала она, и в голосе звенел металл. «Она назвала меня трусом. И она чертовски права, но даже это я не способен публично признать перед ней, потому что боюсь». Повисла тишина. Она шагнула ближе, глядя прямо в глаза, со всей свойственной прямолинейностью: — Мы друзья, чёрт возьми. Если я где-то напортачила — скажи. Я не умею читать мысли. «Вот именно, что мы друзья для тебя. А меня такой расклад уже не устраивает. И лучше бы ты была ведьмой, что читает мысли, а не прекрасной коллегой». Он хотел ответить, что проблема не в ней. Что он просто не знает, как быть рядом, не выдавая себя. Слова застряли в горле. «Скажи. Просто скажи, что она тебе не безразлична. Что всё это — защита. Что тебе страшно». Но язык не повернулся. Он выдохнул и усмехнулся наполовину: — Лучше граната, чем тишина. Она моргнула, растерянно. — Что? — Ничего, — покачал он головой. — Просто… иногда легче держать всё внутри, чем потом собирать осколки. Даниэль вздохнула, но уголки губ дрогнули в слабой улыбке, больше похожую на горькую, чем счастливую: — Ты невозможный человек, Чхве Сан. Я тебе когда-нибудь принесу набор карточек «что я чувствую», чтобы облегчить задачу. Если, конечно, ты всё еще захочешь меня видеть, или если уже я захочу снова к тебе подойти не по рабочему вопросу. «Если останусь — скажу что-то, что потом не отмою даже карьерой. Надо уходить, пока не поздно». Он ничего не ответил, просто вышел, захлопнув за собой дверь чуть громче, чем собирался. Коридор встретил его блеклым светом ламп и запахом дешёвого кофе из автомата. Сан прошёл несколько шагов, прежде чем остановился, упёрся ладонью в холодную стену и выдохнул. «Отлично, Герцог. Опять. Ты не умеешь говорить спокойно, зато умеешь устраивать себе внутренние войны на ровном месте». Выйдя на улицу под весенние солнечные лучи в одном своем костюме, он сел на ближайшую скамейку, вытащил из кармана наушники и воткнул их в уши. Музыка ударила сразу — медленный бит, бархатный женский вокал, слишком мягкий, слишком похожий на неё. Голос певицы потёк в уши, словно шептал: «ты скучаешь, ты скучаешь, ты скучаешь». Он пролистал. Следующий трек — R&B-баллада. «Не напоминай мне». Тот же эффект. Третий — медленный хип-хоп, с тяжёлым басом — ещё хуже. — Да чтоб тебя, — пробормотал он, выдёргивая наушники. Звук упал на колени — безмолвный, разбитый. Тишина вернулась мгновенно. Такая плотная, что в ней было слышно собственное сердцебиение. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как кожа горячая, будто после сцены. «Я не могу с ней быть. Но и без неё тоже не могу. Браво, Чхве Сан. Идеальное комбо. Герцог северных земель, проигравший битву девчонке с континента кенгуру». Он сидел так несколько минут, пока внутреннее напряжение не стало похожим на обратный вдох. Сан поднялся, выпрямился, взял себя за шкирку — почти буквально — и пошёл обратно. Вдыхал глубже, будто пытаясь вдохнуть в себя воздух вместо мыслей. Тело всё ещё вибрировало — смесь усталости, злости и чего-то похожего на тоску. «Надо просто работать. Отрепетировать ещё раз, утомить себя до предела. Тогда мозг выключится. Тогда станет тише». Но пока тишина звучала громче всего. Она гудела в висках, будто её имя, повторённое без звука. Молчание теперь стало бронёй. Теперь он выглядел, как человек, у которого внутри остался только один звук — её имя. Воздух в павильоне был прохладнее, чем на улице. Вот почему он не замерз, а он-то думал, что это кровь в нем вся так вскипела, что работала как внутренняя шахта с собственным атомным реактором. Двигаясь в сторону уборных, он остановился, глядя в линию горизонта, потому что на повороте появились Уён и Юнхо. Чертов коридор! Да почему он сегодня носит людей вместе с ним, будто специально подкидывая к нему, когда он вообще не желает вести какие-либо беседы?! Эти двое явно выискивали его, потому что узнав силуэт товарища, зашагали в два раза быстрее. Выглядело комично — Юнхо, который буквально чуть активнее начал перебирать ногами, и Уён, который практически бежал, чтобы равняться с одной из Twin Tower. — Сан-и, — осторожно начал Юнхо, — ты жив? Мы думали, тебя там похоронили под слоем неловкости. — Или она тебя прибила и спрятала тело в гримёрке, — добавил Уён, ухмыляясь. — Я бы не осудил. Сан прищурился и с видом философа ответил: — Хуже. Меня похоронили под разговорами о чувствах. Юнхо прыснул со смеху, а Уён хлопнул его по плечу: — Ну, хоть сарказм на месте. Значит, ещё есть надежда. Сан покачал головой, уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. «Вот она. Маска. Снова на месте. Всё под контролем. Почти». Они двинулись за ним, переглянувшись. А Сан шёл, слушая собственные шаги и чувствуя, как остатки напряжения растворяются где-то под кожей. Всё снова выглядело нормально. Снаружи — да. Внутри — по-прежнему граната. Только теперь она тише. Перелом окончтательно наступил после очередных изматывающих съемок. Команда расходилась, уставшая, но довольная. Сан, как обычно, пытался улизнуть первым, делая вид, что проверяет сообщения на телефоне, не вытаскивая наушников. Она поймала его в коридоре, когда он пытался проскользнуть в гримерку. — О, смотрите-ка, кто здесь! — ее голос прозвучал сладким, как сироп, ядом. — Наш призрачный герцог. Уже собрался испариться? Или, может, у тебя снова срочный звонок от… кого бы то ни было? Сан остановился, не поворачиваясь. — Репетиция через пять, — бросил он через плечо. — А, репетиция! — она фальшиво ахнула. — Надеюсь, на этот раз ты будешь присутствовать не только телом, но и, черт возьми, разумом! А то вчера Джошуа чуть не плакал, глядя на твои стеклянные глаза и движения робота. Неужто в твоих драгоценных наушниках завелись дорамы, которые интереснее, чем собственное выступление? Она была точь-в-точь как в первый день их знакомства — заведенная, едкая, бросающаяся на всех подряд. Позже он услышал, как она отчитывала бедную Джули за не идеально завязанный шнурок и язвительно спорила с Джошуа о темпе песни. Ирония была броней изначально, но впервые она использовала ее на Сане. «Отлично, Даниэль. Прекрасная стратегия. Уничтожай меня улыбкой, чтобы я выглядел идиотом с разбитым сердцем. Браво». Его тянуло к ней с силой гравитации. Стоило ей оказаться в поле зрения, как все его тело напряглось, требуя сократить дистанцию, услышать ее смех, почувствовать тепло. Но потом в памяти всплывало ее пьяное, полное искреннего страха лицо: «Мы сломаемся». И он снова отползал в свою раковину, заливая рану работой и притворной холодностью. Он изображал ледяное спокойствие, а внутри бушевала гражданская война. Инстинкт кричал «подойди!», а горький опыт шептал «беги». И пока он пытался найти ответ, они танцевали этот странный, немой танец приближения и отступления, где он был единственным, кто знал правила.

***

Вечером того же дня Чонхо, Юнхо и Сонхва собрались на кухне общежития. Атмосфера была мрачноватой. — Он сегодня отказался от мяса, — внезапно заявил Чонхо, разглядывая пачку лапши. — Я ему сказал: «Хён, пойдем, замутим тот самый стейк-хаус», а он посмотрел на меня, как на призрака, и сказал «не хочу». «Не хочу»! Сан! Который любит пожрать больше, чем все секси-тренды в Тик Токе! Я думал, у него случился инсульт. Может, его подменили? Или он влюбился в телефон, из которого не вылезает? Юнхо тяжело вздохнул, отложив телефон. — Это не телефон. Это она. Он ходит как тень. На репетициях — робот. Вчера я его окликнул, а он аж подпрыгнул, будто его застали за чем-то неприличным. — Проблема в том, — тихо включился Сонхва, разминая пальцами виски, — что он не скажет нам ничего. Он — гора. А горы не плачут. Они просто молча копят напряжение, пока не взорвутся. И я не хочу быть рядом, когда эта гора решит извергнуть лаву. Внезапно появившийся Уён, который тусовался неизвестно какой день не в своем общежитии, сунул голову в дверь: — А что за консилиум без меня? — Медицинский, — хмуро ответил Чонхо. — Диагноз — хроническая идиотия Чхве Сана в запущенной стадии. — О, тогда я опоздал всего на анализы, — ухмыльнулся Уён и исчез, оставив за собой шлейф кофе и ехидства. — Так что делаем? — спросил Чонхо. — Привяжем его к стулу и будем заставлять говорить, пока он не признается? Я видел так в одном дораме. Сработало. — Гениально, — с сарказмом сказал Юнхо. — Только он сначала нас прибьет, а потом уже, может, и заговорит. Сонхва помолчал, обдумывая что-то. — Нет. Принудительные беседы не помогут. Им нужно пространство. Без путей к отступлению. Без камер. Без нас. — Он посмотрел на обоих. — У меня есть идея. Слишком пафосная, но что, черт возьми, еще остается? Юнхо и Чонхо наклонились ближе. — Завтра, — начал Сонхва, понизив голос до конспиративного шепота, — я скажу нашему менеджеру, что из-за технического сбоя потерялись архивы с чистым вокалом для второго припева их общего трека. Нужна срочная, внеплановая сессия на основной студии, только они двое. Ты, — он ткнул пальцем в Чонхо, — позаботься о том, чтобы их менеджеры прислали уведомление только им и настояли на срочности. А ты, — взгляд перешел на Юнхо, — найди способ «случайно» заблокировать их в этой студии. Ненадолго. Час. Максимум два. — Заблокировать? — Юнхо поднял бровь. — А если они передерутся? — Лучшая разрядка напряжения, — мрачно пошутил Чонхо. — Может, тогда наш хён наконец перестанет вести себя как зомби. — Они не передерутся, — Сонхва покачал головой, и в его глазах мелькнуло понимание. — Они либо начнут говорить. Либо… будут драться в порыве страсти и решать, кто в их первый раз будет сверху. Сонхва довольно впрыснул смехом, Чонхо недовольно закатил глаза, а Юнхо и его длинные щеки залились красным цветом. – Ты что говоришь, хён, что за бурная фантазия, – Юнхо начал лепетать прямо как старая бабка на скамейке перед подъездом. – Вообще-то, это было в планах Сана еще аж во время той самой пьянки, – Сонхва довольно улыбался от произведенного фурора собственной шуткой. – Он тогда пьяный мне по телефону прямо перед Даниэль сказал, что собирается заняться с ней плотскими утехами. – Он? Прям так и сказал? – глаза Чонхо практически залезли к линии роста его волос на лбу. – Да, наш Сан-и могёт и не такое, всё-таки, не зря же он герцог. Но лучше нам не знать его похотливую сторону, а дать выплеснуть это с Даниэль. Вот это будет настоящая лучшая разрядка напряжения! – Сонхва довольно указал пальцем в небе и приложил другую руку к себе на сердце. – Плохо на тебя влияет чтение романтических книжек про ученых, хён, завязывай уже, – Юнхо вместе с Чонхо собрался с кухни, чтобы поехать в их общежитие. Младший только покачал головой. — Твои романтические представления пугают иногда, хён. — Это не романтика, — Сонхва улыбнулся. — Это стратегия.

***

Середина дня застала ATEEZ на изнурительной фотосессии для камбэка. Вспышки камер, бесконечные смены образов — Сан выполнял всё на автомате, его знаменитая улыбка была отрепетированным движением лицевых мышц. Именно в этот момент в его телефон пришло сообщение от менеджера. Менеджер Ким 15:37 Сан, срочно. На студии чёрт-те что — потерялись архивы с твоими партиями для трека с Даниэль. Нужно перезаписать, иначе сорвём дедлайны. Поедешь сейчас? Сан с раздражением вздохнул сквозь зубы, сжимая телефон, и откинул голову к холодной стене. Глаза сами собой прикрылись, и в голове всплыл короткий кадр — Даниэль за пультом, волосы стянуты в небрежный пучок, она поёт очередной дубль, и каждый раз её голос будто рвёт воздух на части. «Идеально. Как раз сегодня я планировал выложиться в зале так, чтобы рухнуть без сил и наконец-то не видеть ее во сне. Теперь эти планы к черту». Он встал, натянул куртку и, не дожидаясь, пока Уён снова влезет со своими комментариями, бросил коротко, стараясь звучать максимально нейтрально: — Меня на студию вызывают. Кто-нибудь со мной? — Я! — тут же отозвался Юнхо. — Мне тоже пришло уведомление, нужно кое-что подшаманить со звуком. Сан мельком заметил, как Юнхо быстро переглянулся с Уёном и Сонхвой. «Странно. Они обычно так друг на друга не смотрят. Как будто секрет какой-то», — промелькнуло у него в голове, но усталость заглушила подозрения. После съемок они молча ехали на студию. Юнхо что-то без умолку болтал о новой игре, но Сан почти не слушал, лишь кивал, глядя в окно. «Просто сделаю свою работу и уеду. Никаких взглядов. Никаких разговоров. Войду, спою, уйду. Иначе я на кого-то наору». Студия была пуста и непривычно тиха. Ни Эдена, их продюсера, ни стаффа. — Странно, — пробормотал Сан, садясь на кожаном диване. — Где все? Обычно тут уже вовсю кипит работа. — Ой, я, кажется, забыл... в туалет нужно! — вдруг всполошился Юнхо и юркнул за дверь. Сан с обреченной покорностью достал телефон. Прошло несколько томительных минут. Дверь снова открылась. Не поднимая глаз, Сан раздраженно бросил на корейском: — Юнхо, ну где весь стафф? Обычно все приходят вовремя. В ответ повисла пауза, а затем прозвучал сбитый с толку голос на английском: — What the fuck? Сан резко поднял голову. В дверном проеме стояла Даниэль, с такой же растерянной смс в руке. Ледяная волна прокатилась по его спине. «Нет. Только не это». Он молча вскочил с дивана и направился к двери, стараясь сохранить маску безразличия. Сердце дернулось, будто кто-то дёрнул за струну. И он снова возненавидел себя за то, что помнит на ощупь изгиб её плеча. — Похоже, какая-то ошибка, — буркнул он, уже протягивая руку к ручке. Его пальцы сомкнулись на холодной металлической ручке. Он нажал. Ничего. Он потянул сильнее. Дверь не поддавалась. Снаружи раздался тихий, но отчетливый щелчок замка. В тот же миг его телефон завибрировал. Сообщение от Юнхо: Хён, удачи! Надеюсь, вы найдете не только потерянные записи, но и кое-что ещё 😉 P.S. Дверь заедает, но вы справитесь! Я в вас верю! Он опустил телефон и медленно вдохнул. Воздух в студии вдруг стал густым, вязким, будто кто-то выкрутил кислород наполовину. В груди неприятно сжалось — не от злости, а от того чувства, когда тело заранее знает, что сейчас будет что-то, чего ты не готов прожить. Пульс бился где-то под кожей, громко, как метроном, и этот стук заглушал всё остальное. Ярость, горячая и беспомощная, закипела в нем. «Вот же тихушники! Хреновы стратеги коварных ловушек! Подставили!» На секунду перед глазами вспыхнула память — короткий, почти беззвучный кадр: она за пультом, волосы собраны кое-как, голос хрипит после пятого дубля, но глаза смеются. Тогда в студии стоял свет — живой, теплый, такой, каким теперь не бывает. Он моргнул, возвращаясь в настоящее. Пустой зал, выключенные мониторы, тишина, от которой сводит зубы. «Конечно. Судьба с чувством юмора. В тот день, когда я наконец-то решил тебя забыть — нас запирают в одной комнате. Классика». Он с силой толкнул дверь плечом, но та лишь глухо ахнула. Сан толкнул дверь ещё раз, плечом, сильнее. Металл глухо отозвался, не поддаваясь. Он замер. Пальцы побелели, телефон дрожал в руке. Снаружи — тишина, только собственное дыхание и тот проклятый щелчок замка, который теперь отдавался в голове эхом. Он был в западне. С ней. Блять. Он провёл ладонью по лицу, медленно, будто стирал с себя раздражение. Не помогло. Всё тело гудело от сдержанного напряжения. Как будто кто-то натянул внутри пружину и теперь ждал, когда она лопнет. На языке вертелось всё сразу — и злость, и неловкость, и это глупое ощущение, что воздух стал другим. Плотнее. Он поймал своё отражение в тёмном экране монитора: уставшее лицо, сжатая челюсть, глаза, в которых давно не было сна. «Ты просто устал, Сан. Всего лишь устал. И она всего лишь человек, с которым ты не должен ничего чувствовать. Всё просто. Абсолютно просто». Смешно — от этой мысли стало только хуже. Он опустил голову, вцепившись пальцами в кромку стола, будто тот мог удержать его на плаву. И в этот момент за спиной тихо прозвучало её: — Сан. Он медленно обернулся, все еще сжимая телефон в побелевших пальцах. Она стояла перед ним, смытый макияж подчеркивал темные круги под глазами. — Что? — его голос прозвучал плоским, лишенным всяких интонаций. «Держись. Не смотри. Не поддавайся». — В чем дело? — спросила она тихо. — Ты меня избегаешь. Как чуму. — Тебе показалось, — он пожал плечами, делая шаг в сторону. — Просто работы много. Камбэк, ты не забыла? Она не отступала. — Не ври мне. После того вечера... что случилось? Я помню, мы прощались у моего номера, и всё было... нормально. А наутро ты смотришь на меня как на незнакомку. «Она действительно не помнит. Она стирает самые важные моменты, а я тут сгораю». Горечь подступила к горлу: — Все было предельно ясно, Даниэль, — он перебил ее, и в его голосе впервые прозвучала сталь, но сильно дрожащая. «Положительный. Отрицательный. Параллельные миры. Отличная метафора, черт возьми. Прямо в яблочко». — Никаких недопониманий. Я всё понял. — Что я сказала, Сан? — ее голос дрогнул, в нем послышались нотки отчаяния. — Говори! Потому что я не понимаю! Я вижу только, что ты ненавидишь меня уже три дня, и я не знаю, ЗА ЧТО! Он сжал кулаки, чувствуя, как ярость пульсирует у него в висках. «Она еще и претензии предъявляет?» — Всё и так понятно, — сквозь зубы проговорил он, отворачиваясь, чтобы не видеть ее глаз. — Ты сама всё решила. Сама всё сказала. Зачем теперь этот спектакль? — Какой спектакль?! — ее голос взвился до крика. Она шагнула к нему, ее глаза горели. — Ты ведешь себя как обиженный ребенок! Вместо того, чтобы сказать мне в лицо, что не так, ты бегаешь, прячешься, делаешь вид, что меня не существует! Я не собираюсь бегать за парнем, который не может даже в переписке выразить свое недовольство! Если у тебя есть проблема — так и скажи! Решим ее, как взрослые люди, а не как подростки в школьной корейской драме, черт ее побери! «Если бы ты знала, как тяжело взрослому мужчине не рухнуть, когда его мир рушится одним твоим словом». Ее слова попали точно в цель, задев самое больное. Его терпение дошло до точки кипения. Он резко повернулся к ней, и все его подавленные обида, боль и разочарование вырвались наружу громким, срывающимся криком. У него дрожали руки — не от злости, а от страха, что если он сейчас промолчит, то потеряет её навсегда. — Хорошо! Хочешь правды? Ты сказала, что мы из разных миров! Что я в «положительном поле», а ты в «отрицательном»! Мы параллели, и что мы сломаемся, если пересечёмся! Что я для тебя никогда не смогу быть ничем большим, чем просто коллега! Достаточно ясно?! Ты сама возвела между нами стену, а теперь удивляешься, почему я по другую сторону? Зачем водить меня за нос, если ты с самого начала знала, что это ни к чему не приведет?! Он тяжело дышал, осознавая, что накричал, что потерял контроль. И тогда он увидел это. Ее глаза, еще секунду назад полные гнева, расширились от шока и мгновенно наполнились слезами. Но не тихими — а словно от боли. Она отшатнулась, будто он ударил ее, и ее рука непроизвольно поднялась к горлу. «Черт. Я накричал на нее. Я... я ее напугал». Чувство вины накрыло его с такой силой, что перехватило дыхание. Он хотел что-то сказать, извиниться, но язык словно прирос к небу. Осталось только смотреть — на её дрожащие руки, на влажные ресницы, на то, как она держится, не позволяя себе упасть. — Прости... — выдохнул он, но было уже поздно. Слезы покатились по ее щекам беззвучно, но ее тело содрогалось от сдерживаемых рыданий. — Я... — ее голос был прерывистым, едва слышным. — Я ненавижу, когда на меня повышают голос. Я просто... коченею. В детстве... достаточно сказать, что я научилась замирать и молчать. И теперь, когда кто-то повышает голос, я снова становлюсь той девочкой в темной комнате. — Она смахнула слезы тыльной стороной ладони с таким яростным усилием, будто хотела стереть с лица саму слабость. — И да... я сказала это. И я сожалею. Каждое слово. Это была неправда, Сан. Это был... крик моих демонов. Моих страхов, которые я ношу с собой и которые не имели к тебе никакого отношения. Я просто... увидела в тебе что-то настолько настоящее, что мне стало до ужаса страшно это испортить. И мой сломанный механизм защиты сработал так, как умеет — оттолкнуть первым. Она посмотрела на него, и в ее мокрых глазах он увидел такую сырую, неприкрытую уязвимость, что у него заныло в груди. — Ты стал для меня... невероятно дорог. Ты был тем, кто заставил меня снова почувствовать, что я могу быть просто собой. Не артисткой, не дочерью, не бывшей девушкой того парня... а просто Даниэль. И Сеул... он стал домом, потому что в нем был ты. Сан стоял, парализованный. Его гнев испарился, оставив после себя лишь оглушительную тишину и щемящую, пронзительную боль — за нее, за себя, за всю эту дурацкую ситуацию. «Она не отвергала тебя. Она просто испугалась. Так же, как и ты. Обними ее. Просто обними». — Давай я покажу тебе, как на самом деле я тобой дорожу… — Мне не нужно твоего одолжения, — перебив Даниэль, выдохнул он, но в его голосе уже не было стужи. — Это не одолжение, — прошептала она. — Это... извинение. Или искупление. За моих собственных демонов, которых я так старалась от тебя скрыть. Потому что ты... ты не заслужил этого. Ни крика, ни моих глупых, испуганных слов. Ничего из этого. Они стояли в сантиметрах друг от друга, разделенные теперь не стеной недопонимания, а тяжестью всего сказанного и пролитого. Воздух был густым и звенящим, полным невысказанного прощения и вопроса «что дальше?». Сан сжал губы. Мир стал слишком тихим. Даже тикание часов на стене звучало, как грохот. Он хотел ответить — хоть чем-то, любым словом, но в горле стоял ком. «Если бы я мог, я бы сказал: да, я тебя люблю. Только не сейчас. Только не вот так, в слезах и под потолочными лампами. Просто останусь рядом, пока смогу». И в этот самый момент, когда Сан уже готов был сделать шаг, протянуть руку, стереть ее слезы, их телефоны одновременно взорвались настойчивыми, резкими уведомлениями, безжалостно разрывая хрупкую нить, что только что начала тянуться между ними. «СРОЧНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ. СЪЕМКИ ФИНАЛЬНЫХ ЭПИЗОДОВ ПЕРЕНОСЯТСЯ. ВЫХОД В ЭФИР ЧЕРЕЗ ПОЛТОРА МЕСЯЦА». Телефоны затрещали от звонков. Мир погрузился в хаос. Но Сан и Даниэль стояли, уставившись друг на друга. Гвалт за стенами был для них лишь далеким гулом. В этом хаосе их молчаливый диалог был громче любого крика. Спустя минуту оглушительная трель телефонов медленно стихла. Сан и Даниэль стояли, уставившись в экраны, безмолвно переваривая шквал новостей о переносах, отменах и срочных совещаниях. Воздух в студии, только что наполненный криками и слезами, снова застыл, но теперь в нем висела тяжелая, неизбежная реальность. Тишину разорвал не звонок, а настоящий симфонический оркестр уведомлений. Даниэль, все еще пытаясь перевести дух после ее признания, с раздражением взглянула на экран. Краем глаза Сану тоже удалось увидеть. Сообщение от менеджера светилось ядовито-зеленым на ее телефоне во весь смартфон: «СРОЧНО! Лечу в ЛА! Встречи с лейблом! Упаковывай чемоданы, вылет через два дня!» Сердце Сана не просто упало — оно, словно парашютист-самоубийца, камнем рухнуло в бездну. «Два дня? Серьезно? Вселенная, у тебя вообще есть хоть капля такта?» Он поднял взгляд и увидел ее — бледную, с трясущимися руками, смотрящую на свой телефон с выражением человека, только что узнавшего о внезапном ледниковом периоде. Она стояла, держа телефон, как оружие, будто тот может выстрелить ещё одной новостью. Под глазами — усталость, на губах — следы не до конца стёртого блеска. Он вдруг понял, как сильно соскучился по её лицу. Просто по нему. Без грима, без света, без драмы. Первой нарушила тишину Даниэль. Она подняла на него взгляд, и голос ее дрожал, пробиваясь сквозь ком в горле: — Мне... мне только что написал менеджер, — прошептала она, заикаясь. — Через два дня. Я улетаю. В Америку. Встречи с лейблом и дистрибьюторами... Они срочно всё организовали, пока образовалось окно из-за переноса шоу. Пока ты тут решал, ненавидишь ты меня или нет, мой менеджер успел продать меня в рабство звукозаписывающей индустрии. Сердце Сана сжалось, а затем в груди что-то болезненно оборвалось и потеплело одновременно. «Два дня. Так скоро. Если не сейчас...» Внезапный, нервный хохоток вырвался и у Сана. Вся абсурдность ситуации накрыла его с головой. «Мы тут выясняем отношения, а там уже контракты подписывают». Мысль о том, что он может потерять ее еще на полтора месяца, не разобравшись, без единого честного слова, стала невыносимой. Она снова нарушила молчание, отложив телефон. Ее глаза, еще влажные от слез, искали его взгляд, полный беззащитной надежды и страха: — Значит, так, — она отшвырнула телефон в сторону, как гремучую змею, и шагнула к нему, ее глаза горели лихорадочным блеском. — У меня есть ровно сорок восемь часов до того, как меня поглотят недра трансатлантического рейса. И я не собираюсь тратить их на то, чтобы ты снова превратился в ледяную статую «Герцога Северных Земель, Вечно Обиженного». Я скучала по тебе, как наркоман по дозе, черт тебя побери, эти три дня были хуже ломки. Так что ты сейчас же прекращаешь эту дурацкую пантомиму и проводишь со мной время. Всё. Приказ. Я его уже подписала с дистрибьюторами. Ее напор был таким отчаянным и искренним, что Сан почувствовал, как последние остатки его обороны растворяются, словно сахар в горячем чае. Уголки его губ поползли вверх в самой настоящей, невымученной улыбке: — Ладно, ладно, Рапунцель, — тихо сказал он. — Твои условия приняты. Но с одним требованием. Программа «Прощание с Сеулом от Чхве Сана» теперь исключительная. Никаких спонтанных экскурсий от Бан Чана или кого бы то ни было. Твои последние два дня в Сеуле теперь приватизированы. Под моим именем. Это мое священное право — как человека, которого ты только что сравнила с наркотиком. Он смотрел на нее, на ее растрепанные волосы, на едва заметную дрожь в пальцах, и все его холодные защиты рухнули окончательно. Он видел не уверенную в себе звезду, а ту самую девушку, которая до смерти боялась ошибиться и потерять его. — О боже, я это действительно сказала? — она закрыла лицо руками, но ее плечи тряслись от смеха. — Ладно, забудь. Просто... — ее смех стих, и она посмотрела на него с внезапной уязвимостью. Она сделала шаг ближе, ее лицо в тусклом свете студии казалось хрупким. — Просто обними меня, — попросила она, и ее голос сорвался на полуслове. — Пожалуйста. Просто... чтобы я почувствовала, что всё это по-настоящему. Хотя бы на минуту. – Не на минуту, а всегда. И он не смог отказать. Это не было страстным объятием, как в их танце. Это было что-то другое. Медленное, осторожное, как прикосновение к хрупкому стеклу. Не осторожно, а крепко, по-настоящему, зарывая лицо в ее волосы и вдыхая этот чертовски родной запах. Его руки обвили ее спину, ее ладони уперлись в его грудь, а потом обхватили его за шею. Она прижалась к нему всем телом, спрятав лицо в изгибе его шеи, и он почувствовал, как она глубоко вздрогнула, сдерживая рыдание. Она вцепилась в него, как тонущий в спасательный круг, и он почувствовал, как по ее спине пробежала мелкая дрожь. «Черт. Мы оба разбиты. Мы оба в отрицательном поле. Или, может, оба в положительном. Какая разница, если вместе нам хорошо?» Он наклонился, и его губы коснулись ее щеки, ощущая соленую влагу слез. Это был поцелуй-прощение, поцелуй-прощание, поцелуй-обещание. Потом он почувствовал, как она чуть поворачивает голову, и их губы оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось. Мир сузился до этого одного момента, до этого тихого, трепещущего пространства между двумя людьми, которые слишком сильно боялись сделать шаг, но уже не могли оставаться на месте. «Судьба, если ты есть... Дай нам этот шанс. Всего одну секунду...» БА-БАХ! Дверь с грохотом распахнулась, впуская в студию не просто мемберов, а целое театрализованное представление. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. В дверном проеме стояли Юнхо, Сонхва и Уён с самыми довольными физиономиями на свете: — ТАК-ТАК-ТАК! — Уён вошел с видом шерифа, прибывшего на место преступления, с воображаемым значком на груди. — А что это у нас тут происходит? На территории студии замечена повышенная концентрация невысказанных чувств и сексуального напряжения! Просьба ко всем присутствующим: либо немедленно начать действовать, либо уступить помещение для проведения мастер-класса по томным взглядам для начинающих! Подозреваемая в крахе нашего холодного хёна и потерпевший от ее чар! За ним, словно карикатурные детективы, вкатились Юнхо с воображаемой лупой и Сонхва с самым самодовольным выражением лица в истории человечества: — Я же говорил! — Сонхва скрестил руки на груди. — Мой план безупречен! Атмосфера напоминает мне незаконченный шедевр эпохи Ренессанс — «Герцог и его Муза на пороге экзистенциального кризиса». Очень глубинно. Очень драматично. Не хватает только голубя, символизирующего мир, но, кажется, вы и так неплохо справляетесь! — Ой, всё! — завопил Юнхо, приставляя «лупу» к глазам. — Я всё вижу! У него губы были в радиусе пяти сантиметров от ее губ! Это уже почти измена нашей общей катке в компе! — Ребята, я вызываю подкрепление! — Уён достал воображаемую рацию. — Нам нужны наручники и священник! Ситуация выходит из-под контроля! Так, записываю для будущего влога, – Юнхо вымышлено достал блокнот и делал вид, что записывает. – Как заставить двух упрямых олухов признаться друг другу в чувствах. Шаг первый: запереть в звуконепроницаемой коробке... Сан, весь красный от смущения и досады, угрюмо посмотрел на них, затем резко развернулся, схватил с дивана две попавшиеся подушки. — Ах вы, сволочи подколючие! — проревел он и запустил одну подушку в Уёна, а вторую — в хихикающего Юнхо. Через секунду в студии начался апокалипсис. Подушки летали по воздуху, как снаряды, все смеялись до слез, а Даниэль, пытаясь уворачиваться, наконец-то рассмеялась, хохоча до колик, тем самым легким, заразительным смехом, по которому Сан так отчаянно скучал. Она швырнула маленькую диванную подушечку прямо в самодовольное лицо Сонхвы. — Попался, главный заговорщик! — крикнула она. Когда «пухлое побоище» наконец завершилось всеобщим изнеможением, они стояли, опираясь друг на друга, задыхаясь от смеха. Сан стоял, переводя дыхание, а пыль и перья всё ещё кружились в воздухе, будто кто-то распылил по студии их смех. Он посмотрел на Даниэль — она смеялась, запрокинув голову, и именно в этот момент он осознал, как сильно скучал по этому звуку. «Вот. Вот она. Настоящая. Ради этого стоило пройти весь этот идиотский фарс». Он поймал себя на том, что тянется рукой стереть с её щеки перо, но вовремя остановился. Сан подошел к Даниэль, которая все еще улыбалась, отряхивая с волос перья (откуда они взялись?). Настало время прощаться: — Напишешь мне завтра? Время и место? — тихо спросила она, глядя на него снизу вверх. — Да, мисс «Улетаю-послезавтра», — сказал он, пытаясь сохранить серьезность, но его глаза смеялись. — Завтра. Твое время принадлежит мне. Жди сообщения с подробностями операции «Заполучить все твои сорок восемь часов». Она улыбнулась, и в этой улыбке была вся вселенная обещаний. — Жду. Только без подушечной войны. По крайней мере, в публичных местах. — Никаких обещаний, — он обнял ее на прощание, коротко и крепко, шепнув на ухо: — Это еще не конец. Это только начало. На этот раз в его словах не было ни капли сомнения. Смех ещё звенел в ушах, но внутри было тихо. Слишком тихо. Как перед грозой, когда воздух полон электричества, и ты точно знаешь — это не конец, а передышка. И это было объятие-обещание. Обещание больше не бежать. Обещание, что эти два дня станут их личной вселенной, где нет ни положительных, ни отрицательных полей, а есть только они — две заблудших линии, нашедшие, наконец, точку пересечения.