Параллели

Утро в общежитии ATEEZ больше напоминало скорее сцену из постапокалиптического триллера, чем будни всемирно известной группы. Первым тревогу поднял Сонхва, чей внутренний будильник, обычно безупречный, сдался под натиском вчерашнего соджу. Он врезался в косяк двери, пытаясь выключить телефон, который играл не «Wake Me Up», а похоронный марш. — Который час?! — его голос прозвучал хрипло, обращаясь к пустоте. В ответ из соседней комнаты донесся стон внезапно оказавшегося не в своем общежитии Уёна, больше похожий на предсмертный хрип: — Кто-нибудь, убейте меня… Голова… она треснет, я чувствую. По коридору промчался Юнхо, который тоже не должен был ночевать в этой квартире, с мокрым полотенцем на голове, напоминая взбешенного самурая-призрака: — Мы проспали! Менеджер звонил десять раз! Генпрогон через сорок минут! Начался хаос, достойный их же хита «Guerrilla». Минги, пытаясь надеть джинсы, запутался в штанинах и рухнул на Сонхва, который в этот момент с задумчивым видом пытался почистить зубы и одновременно заварить кофе. Результат был плачевен: мятная паста в кружке, а зубная щетка торчала из банки с растворимым напитком. Сан лежал пластом, уставившись в потолок. Голова раскалывалась, но не от алкоголя — от мыслей. Мир снаружи был смешным, шумным, реальным — а внутри него всё напоминало выцветшую плёнку. «Пять утра. Я ушел в пять утра. Она сейчас проснулась? Нашла мою записку? «Твой Санни Банни». Боже, я конченый влюбленный идиот». Под веками будто насыпали песка, а в груди поселился тяжелый, холодный камень сомнения.

***

Гигантский съемочный павильон гудел, как разворошенный улей. ATEEZ влились в общий поток артистов, и их тут же растащили по гримеркам. Сан, уже в своем первом концертном костюме — стилизованном под роскошный смокинг с асимметричным плечом, — не находил себе места. Он искал ее взгляд, но его опередили. Из динамиков полились первые аккорды ее номера — это был не рок, который она добавила в их новую песню, а живой, дышащий поп-джаз с явной фанковой ноткой. Он уже слышал эту песню несколько раз, когда приезжал на репетиции второго номера вместе с мемберами, но почему-то именно в этот день он будто услышал ее иной. Бит зажигательный, ритм — пружинистый и неудержимый. Сан, не в силах совладать с порывом, бросился из гримерки к самой сцене. И замер. Она была в платье цвета глубины морского океана, коротком и сверкающем, которое идеально ловило свет и движение. Ее волосы были убраны в небрежный, но элегантный пучок, оставляя открытой шею. Она пела, и ее голос был чистым, сильным, наполненным той самой энергией, что заставляет ноги сами идти в пляс. «Черт, она великолепна, — пронеслось в голове у Сана, и он на мгновение забыл про ревность и обиду, которая накрывала его со вчерашнего вечера. — Она не просто поет. Она излучает солнце. Как она может быть такой… живой?» На втором куплете к ней внезапно присоединились Хонджун, Сонхва, Юнхо и Чонхо. Их буквально вытолкнули на сцену без костюмов, в простых трениках и футболках, потому что похмелье давало о себе знать в виде скорости черепашек. Было видно, что они не могли быстро включиться, но поймали ритм через пару строчек, подпевая бэк-вокал и исполняя хореографию в «полноги», потому что на полную катушку у них пока не хватало сил. Получилось спонтанно, весело и по-настоящему. Сан видел, как Даниэль, улыбаясь, переглянулась с Сонхвой, и его кольнуло в сердце. Он даже не успел попросить ребят что-то ей передать, пока они будут вместе на сцене. Свет прожекторов резал глаза, но он не мог отвернуться. От сцены пахло горячим металлом и парфюмом — её парфюмом. Каждая нота будто царапала по груди, оставляя след. Он стоял за кулисами, чувствуя, как под кожей подрагивают жилы — не от кофеина, а от ожидания. Каждое движение за сценой отзывалось в нём, как рябь по воде. Когда заиграли последние аккорды мощного припева, сердце дрогнуло, будто кто-то дёрнул за скрытую струну. «Она где-то там. В своём свете. Сияет ярче солнца. Она настоящая звездочка, которая освещает собой всё вокруг». Когда музыка отзвучала под взрывы аплодисментов, Даниэль, смеясь и вытирая пот со лба, побежала за кулисы как раз в ту сторону, где стояли ATEEZ. Сан сделал шаг навстречу, но в этот момент из противоположных кулис появились Stray Kids. И прежде чем кто-либо успел среагировать, Даниэль, стоявшая спиной к этой кулисе, будто почувствовала что-то знакомое. Она обернулась, и ее лицо озарила такая яркая, спонтанная улыбка, от которой у Сана свело желудок. — Чертов Кристофер Бан?! — ее возглас прозвучал на весь павильон. — Не может быть! Лидер Stray Kids Чан, услышав свое английское имя, обернулся. Его глаза округлились так, что еще бы чуть-чуть, и они бы выпали. — Даниэль? Это ты?! Следующее мгновение было для Сана как удар током. Сердце стукнуло — не сильно, но с глухим эхом в рёбрах. В горле стало сухо, будто он вдохнул пыль вместо воздуха. Она с радостным визгом бросилась к Чану и влетела в его объятия, которые тот уже раскрыл для девушки. Они обнимались так, будто не виделись сто лет — крепко вцепившись, по-дружески, но с той самой непринужденностью общих воспоминаний. Он видел, как она оборачивается, как её глаза вспыхивают и уголки губ тянутся вверх. «Так улыбаются не просто знакомым…» — Что ты здесь делаешь? — почти одновременно выдохнули они друг другу, смеясь, всё еще держась друг за друга. — Я участница! Коллаборация с ATEEZ! — восторженно объяснила Даниэль. — Боже, я и не знал! Мы тут на общем прогоне! — ответил Чан, не отпуская ее, его рука лежала у нее на талии. Бедный Сан, наблюдая за этой картиной, уже растерял всю былую улыбку с лица и нахмурил брови. «Что происходит? Почему она его обнимает? Почему он ее ТАК обнимает?! Это какой-то попандос от сценаристов для закадровых съемок?» К ним тут же подошли мемберы обеих групп, и начался шумный обмен объяснениями. Оказалось, что родители австралийцев жили на соседних улицах в Сиднее и были дружны. Даниэль хорошо знала младшую сестру Чана, Ханну. — Он в детстве был таким занудой, вечно сидел за компьютером с музыкой! — со смехом рассказывала Даниэль ребятам из ATEEZ, пока Чан с гордым видом знакомил ее со своими мемберами. — Родители постоянно ходили друг к другу в гости на барбекю, а мы с Ханной его дразнили! Время вдруг стало вязким. Звук сценических колонок ушёл куда-то в сторону. Сан видел, как она оборачивается, как её глаза вспыхивают, и как уголки губ тянутся вверх. «Так улыбаются не просто друзьям. Так улыбаются кому-то очень важному из прошлого». — А вы представляете, какое совпадение? — улыбался Чан, все так же не убирая руки с ее талии. — Встретиться на другом конце света, да еще и на общем шоу. Я так рад, что у тебя всё получилось. Я вообще-то следил за твоими успехами всё это время! — Да? А в детстве ты говорил, что мне медведь на ухо наступил и вообще, у меня голос, как будто курице свернули шею, ага, — Даниэль в шутку недовольно сложила руки на груди, но улыбка не пропадала с ее лица. Сан с леденящим ужасом осознал: они не просто знакомы. Они говорили на одном языке — и не только на английском. Это было то самое чувство общей родины, общих воспоминаний, к которым у него не было доступа. «Соседние улицы в Сиднее. Блять. Соседние улицы. Они, наверное, вместе ходили в одну школу. Делились бутербродами. А я тут со своими дурацкими круассанами и экскурсиями…» — эта мысль пронзила его острее любого клинка. — Да уж, — фыркнул Уён, наблюдая за Саном, лицо которого постепенно бледнело. — Просто сказка, у тебя опять будто фекальный натюрморт, а не нормальное выражение лица. — Эй, Крис, — обратилась Даниэль к старому другу, наконец отстранившись, но все еще сияя. — Может, сегодня вечером куда-нибудь сходим? Наверстаем упущенное? Надо же тебя вытащить из твоей студийной берлоги! — Да пожалуйста! — отозвался Чанбин, хлопая по плечу своего лидера. — Он наконец-то вылезет в свет, студийный крот. Смотреть уже невозможно, он любит компьютер больше, чем нас! Только верни нам его до утра, а то у нас вылет в Японию. Сан наблюдал за этой сценой, и каждый ее смех, каждый взгляд, брошенный в сторону Чана, отзывался в нем жгучей болью. «Кристофер Бан. Музыкальный продюсер, гений, задрот, который живет в студии, миллионер. Чертов Тони Старк австралийской версии! А меня что, она не считает таким же «студийным кротом»? Или я для нее просто... временное развлечение? Коллега?». Он отвернулся, чувствуя, как по щекам ползут предательские мурашки. Хонджун, проходивший мимо, бросил на него оценивающий взгляд и тихо, так, чтобы слышал только Сан, произнес: — Расслабься, Сан-а. Ты выглядишь так, будто тебе на ногу уронили целое пианино. Или 10 кусков льда в рот засунули. Или и то, и другое сразу. Она замечала его лишь краем глаза, пока говорила с Чаном. И вот, ее взгляд скользнул по нему, задержался на секунду, и ее улыбка — та самая, что секунду назад была такой живой и непринужденной — стала вежливой, словно выключатель щелкнул. — О, Сан, привет, — кивнула она, ее голос прозвучал ровно и формально. — Как выспался? Голова не болит после вчерашнего? Слова были правильными, заботливыми даже. Но произнесены они были с той универсальной, дежурной интонацией, которой спрашивают «как дела?» у малознакомого коллеги у кофейного аппарата, когда ждешь свой кофе. И прежде чем он успел найтись для ответа, ее взгляд уже уплывал обратно к лидеру другой группы. «Вот и всё. Она перешла на “режим small talk”. Вчера — записка, сегодня — погода». — Да… Спасибо, норм… — пробормотал он, но она уже не слушала, снова погружаясь в разговор со старым другом. В ушах шумела кровь, будто он только что пробежал марафон, хотя не сделал и шага. «Спрашивает, как я спал… После того как сама усыпила меня в своем номере. Боже, это какая-то пытка». Съемки их общего номера прошли в каком-то сюрреалистическом туманеИх тела, вымуштрованные неделями репетиций, помнили каждое движение наизусть, как молитву. Его рука ложилась на ее талию с отточенной точностью, мышцы сами собой выстраивали идеальную линию. Но внутри него все кричало. «Отстранись! Оттолкни! Ты же видишь, ей веселее с кем-то другим!» — кричал один голос. «Держи ее крепче, не отпускай, она твоя!» — вопил другой. А он просто улыбался в камеру, и эта улыбка отдавала в скулы тупой, привычной болью. Это была безупречная техническая работа, лишенная той сногсшибающей химии, которой восхищался Джошуа все последние дни. Страсть и яркость, которые сводили с ума Джошуа, куда-то испарились, оставив после себя лишь безупречную, холодную форму. В перерыве, пока гримеры поправляли им макияж, он набрался смелости и подошел к ней, пока она одна пила воду. — Слушай… — он начал, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Может, сегодня снова погуляем? Я могу показать тебе то место с видом на реку, о котором говорил… Там сейчас очень красиво по вечерам. Даниэль опустила бутылку воды и посмотрела на него через зеркало, будто отвечая отражению. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но быстрое, как тень. — О, Сан, прости, я сегодня не смогу, — сказала она, и в ее голосе снова зазвучала эта дружески-деловая нота. — Мы уже договорились с Чаном. Он обещал показать мне одно чисто австралийское место здесь, в Сеуле, мы хотим наверстать упущенное… Ты же не обидишься, что кто-то еще меня проведет по Сеулу? — Она даже не дождалась его ответа, уже поворачиваясь в сторону своего старинного друга, который как раз появился в дверях. — Но давай обязательно в другой день! Как раз перед моим отлетом на гастроли, да? Я тебе напишу! Ее слова вонзились ему под ребра, холодные и острые. «Наверстать упущенное. Пока я тут пытаюсь построить что-то новое, она вспоминает старые времена с кем-то, кто знал ее до того, как она стала той, кого знаю я». Он развернулся и пошел прочь, чувствуя, как ярость, горькая и беспомощная, закипает в нем, и на языке неожиданно возник вкус тех самых леденцов со вкусом кимчи, которые они пробовали в ту самую ночную прогулку. Тогда это было смешно. Сейчас этот вкус казался ядовитым. Он наткнулся на Уёна, который с сочувствием в глазах жевал какой-то батончик, снова украденный у кого-то: — Что, братан, тебя уже на замену приготовили? — попытался подколоть Уён, но шутка вышла плоской и жалостливой. — Не переживай, может, она просто любит австралийцев. У них там, наверное, кенгуру в паспорте ставят. — Заткнись, Уён, — прошипел Сан, отстраняясь. Ему хотелось кричать. — Ой, кто-то сегодня не в духе, — в разговор вступил Хонджун, подходя к ним. Его тон был не едким, но усталым и раздраженным. — Сан-а, я же говорил. Расслабься. У нее есть своя жизнь. Свои друзья. Не загоняй себя. Ты сейчас на сцене выглядел так, будто готовил не танец, а ритуальное жертвоприношение. Успокойся, в конце концов. Это было последней каплей. Все его подавленные эмоции — боль от ее формального «привет», укол ревности, обида от ее отказа — вырвались наружу. Всё внутри него гудело, как натянутая струна — одно неверное слово, и она лопнет. Когда Хонджун произнёс «успокойся», струна порвалась. Сан резко повернулся к нему, его глаза горели зеленым огнем ярости: — А тебе-то какое дело, хён? — его голос прозвучал громко и резко, заставив пару стажеров поодаль вздрогнуть. — Ты вообще в курсе, что происходит? Или тебя только сухари для аранжировок волнуют? Так иди и жуй их, а от меня отстань! Он оттолкнул Хонджуна за плечо, несильно, но с неприкрытой агрессией, и ушел вглубь зала, оставив обоих в шоковом молчании. Он сделал шаг прочь, но сердце не послушалось и осталась там — в этом взгляде, полном разочарования. Он никогда так не вел себя со старшим. Воздух вокруг повис тяжелый и звенящий. «Чёрт, я снова сорвался. На тех, кто меньше всех виноват». Но было поздно. Гнев уже покатился лавиной, не оставляя за собой ничего, кроме тяжёлого дыхания и звенящей тишины. Коридор встретил его прохладой и запахом пыли, смешанным с гримом и потом — тем самым «артистическим» ароматом, который ни с чем не спутаешь. Свет неонов из гримёрок резал глаза, будто кто-то специально добавил контраст, чтобы показать: всё слишком реально. Сан шёл быстро, почти вслепую. Каждый шаг отдавался в висках, как будто в голове кто-то крутил метроном. Он чувствовал, как пульс стучит в шее, как плечи непроизвольно дрожат. Ему хотелось просто остановиться — но не получалось. Он толкнул дверь технической комнаты, где обычно хранили реквизит, и сел на край ящика. Вокруг — тьма, слабый свет из коридора выхватывал его профиль, и только звук собственного дыхания напоминал, что он живой. «Идиот. Опять не сдержался. Опять сделал вид, что тебе плевать, когда на самом деле внутри всё горит. И заодно сжёг всех вокруг». Он провёл ладонью по лицу. Кожа горела. На пальцах — следы тонального крема, запах пота и лака для волос, тот самый коктейль из закулисья, в котором он прожил уже почти половину своей жизни. Но сейчас это всё казалось чужим. Он достал телефон, включил музыку — наугад, из недавнего. Первой попалась «Eyes Off You» Pretty Much. Ирония не ускользнула даже от него самого: «Я просто не могу отвести от тебя взгляд». Отлично. Биты пошли по венам, но ничего не спасало. Каждая песня звучала либо как насмешка, либо как её голос. Он выключил всё и просто остался сидеть в темноте, с телефоном в руке, слушая собственное дыхание. Дверь скрипнула — тихо, нерешительно. В проёме показались Уён и Чонхо: — Мы, э… — начал Чонхо, поднимая руки, как будто сдавался. — Просто проверяем, не решил ли ты вступить в монахи. Тишина, тьма, страдание — полный набор. Уён хмыкнул: — Или ты репетируешь роль «самого драматичного участника 2025 года»? Уже готов вручить тебе статуэтку. Сан усмехнулся — натянуто, но всё же. — Расслабьтесь. Я просто решил проверить, выдержу ли я без вашего ора хотя бы пять минут. Не выдержал. Он поднялся, провёл рукой по волосам, снова натянул маску — ту самую, «сановскую», с полудразнящей улыбкой, где боль прячется за иронией. — Пошли, — сказал он, выдыхая. — У нас ещё танцы. А мне, похоже, пора репетировать не только движения, но и самообладание. Они двинулись к выходу, и только когда дверь за ними закрылась, Сан позволил себе короткий взгляд на телефон. На экране мигала непрочитанная запись — его собственная заметка, сделанная ночью: «Если я ей нужен — она поймёт. Если нет — я перестану мешать солнцу светить». Он выключил экран. И впервые за весь день почувствовал, как внутри — не боль, а пустота. Опасно ровная, тихая, но настоящая.

***

Позже Сонхва нашел Даниэль в одной из репетиционных. Она была в своих черных пуантах, потрепанных на мысках, и оттачивала сложную балетную партию с Джули и Майей. Движения были резкими, сбивчивыми, будто ее тело забыло собственную грацию. — Нет, не так! — с досадой воскликнула Даниэль, вырываясь из неуверенной поддержки Джули. Ее дыхание сбилось, на лбу выступили капельки пота. — Прости, но… тут нужна другая сила. Точность. Меня должен держать Сан. — Голос ее дрогнул, когда она произнесла его имя. — Он… он единственный, кто чувствует, как я собираюсь двинуться, еще до того, как я сама это понимаю. Как будто он читает музыку в моих мышцах. Джули и Майя, обменявшись понимающими взглядами, извинились и вышли, оставив ее наедине с Сонхвой. — Проблемы с гравитацией? — мягко спросил он, подходя. Она вздохнула, опускаясь на прохладный линолеум и растирая щиколотку, на которой уже проступал синяк. — С гравитацией — нет. С головой — да. Я не могу сосредоточиться. — Может, потому что все твои мысли там? — Сонхва кивнул в сторону двери, за которой где-то бродил их общий источник беспокойства. Даниэль покраснела и потупила взгляд, проводя пальцем по шероховатому краю пуантов. — Это… это не то, о чем ты подумал. Вчера… ничего такого не было. Никто ни с кем не спал, — она поймала его понимающий взгляд и сдалась. — Ладно. Да, мне нравится проводить с ним время. Он… другой. Он не пытается меня переделать. Не ищет во мне ту девушку, которой я была. Он видит ту, которая есть. И от этого… — она замолчала, подбирая слова, — от этого становится страшно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Другой — это хорошо, — Сонхва присел рядом, его плечо почти касалось ее плеча. . — Я знаю Сана давно. Видел его влюбленным, видел уставшим, видел готовым свернуть горы. Но таким… потерянным, ранимым и одновременно готовым на все ради кого-то… таким я его вижу впервые. И что-то подсказывает мне, он все это делает не «просто так». Он не умеет наполовину. Для него нет «просто дружбы» теперь, когда дело доходит до тебя. Он либо будет твоим целиком, либо исчезнет, чтобы не сломать тебя своим присутствием. Ее глаза наполнились смесью страха и надежды, словно два враждующих моря внутри одной бухты. — Это меня и пугает. Потому что я… я не знаю, готова ли я быть чьим-то «всем». Не так скоро после сложного расставания. Я только научилась быть с самой собой. А его «всё» — оно слишком огромное, слишком яркое. Я боюсь, что не смогу ему дать того, чего он хочет. Да и к тому же, есть множество других причин… Сонхва мягко улыбнулся. — А может, именно в его свете ты и сможешь разглядеть себя по-настоящему? Не бойся огня, Даниэль. Иногда именно он помогает отыскать в темноте самое главное.

***

Тем временем Минги и Юнхо в гримерке, видя, что Сан вот-вот прожжет взглядом стену, начали операцию «Спасение утопающего хёна». — Сан-ни! Смотри! — Минги начал свой коронный танец «пьяный краб на роликах», выгибаясь немыслимым образом. — Это — олицетворение твоей ревности! Чувствуешь, как она выворачивает кишки в тугой узел? Сан не реагировал. — А вот это! — Юнхо присоединился, изображая падающую звезду. — Это твои надежды, которые рушатся под тяжестью суровой реальности! Уголки губ Сана дрогнули. Невольно. — Не работает! — объявил Минги. — Включаем тяжелую артиллерию! Танец «Санни Банни в поисках своей морковки»! Он начал прыгать по залу, поджав одну ногу и приставив ладони к голове, изображая ушки. Юнхо подхватил, изображая несчастную морковку, которую вот-вот съедят. Сан не выдержал и фыркнул. Смех получился коротким и горьким, но это было уже что-то. — Идите отсюда, дураки, — пробормотал он, но уже без прежней злобы. — Не-а! — хором ответили они. — Пока ты не улыбнешься по-настоящему, мы не отстанем! И хотя их усилия не могли развеять тучу над его головой, они хотя бы ненадолго прогнали самый густой туман. Но в глубине души Сан знал — вечер обещал быть долгим и одиноким, а в ушах все еще звенел ее радостный возглас: «Чертов Кристофер Бан!».

***

Оставшийся день после съемок превратился для Сана в одну сплошную, унылую полудрему. Он существовал на автопилоте: доехал до общежития, механически принял душ, ответил что-то невпопад на вопрос Чонхо об ужине, так как сегодня все мемберы собирались в их квартире обсудить ближайший камбек. Мир вокруг него потерял краски и звуки. В голове, как заевшая пластинка, прокручивался один и тот же момент: ее светящееся лицо, обращенное к Чану, и это дежурное, брошенное через плечо: «Ты же не обидишься?». Вечер в общежитии был посвящен обсуждению ближайшего камбэка. Хонджун расставлял акценты на графике, а мемберы, уставшие, но воодушевленные, строили планы. Все, кроме Сана. Он сидел, отрешенно ковыряя рис палочками, его взгляд был устремлен куда-то далеко за пределы кухонного стола. — …и сразу после нашего последнего выступления, без перерыва, начинается промо-тур нашего совместного трека с Даниэль, — донеслось до него сквозь туман. — Сан, ты готов к интенсивным репетициям? Он вздрогнул, поймав на себе все взгляды. — Да… Конечно, — пробормотал он, заставляя себя встретиться взглядом с менеджером. — Интенсивные. Да. Уён, сидевший напротив, покачал головой. После собрания, когда мемберы разошлись по комнатам, он застал Сана у окна, смотрящего на ночной город. — Эй, герцог, хватит терзать Сеул своим взглядом, — он бросил в Сана подушку. — Девушка пошла погулять со старым другом. С кем не бывает. Может, они вспоминали, как в детстве в песочнице сидели, а не о твоей великой любви говорили. Сан не обернулся. Его плечи напряглись, и он тихо, почти невнятно, пробормотал себе под нос: — Это я сейчас должен был сидеть с ней рядом… Рассказывать про свою песочницу в Намхэ… и слушать про ее песочницу в Сиднее… Уён услышал. Он присвистнул, подходя ближе. — Опа-опа… А кто это у нас так рано поставил герцогский знак собственности на еще не завоеванные владения? — подколол он, но в его голосе сквозила не злоба, а скорее жалость. — Полегче, братан. Никто никому ничего не должен. Сан резко развернулся и, не сказав ни слова, ушел в свою комнату, громко захлопнув дверь. Уён, оставшись один в гостиной, тяжело вздохнул. К нему подошел Юнхо, жевавший печенье. — Ну что, наш Санни? Не оживал? — Да он в другую вселенную улетел, — возмущался Уён, размахивая руками так, что чуть не зарядил прямо в лицо Юнхо. — Наш спор на первый поцелуй придется заморозить. Обстоятельства, как говорится, выше наших ставок. Старший нахмурился. — А я-то 500 000 вон поставил, что она его поцелует первой! Мне теперь банк разорять? — Ты что, столько поставил? — Уён присвистнул, и в его глазах загорелся азарт. — Ладно… Значит, надо срочно придумать, как свести наших голубков пораньше. Может, устроим им «случайную» встречу? Или подбросим Сана ей под дверь пьяным и беспомощным? Прямо как вчера. Они даже спали вместе, я думал, сегодня он реально поедет на плотские утехи, на которые меня вчера променял… В этот момент из-за угла высунулся Ёсан с характерной ухмылкой. — А я знаю, как ускорить процесс! — объявил он. — Пусть Сан просто при всех громко пукнет. Проверено — после такого стыда либо влюбляешься навечно, либо сбегаешь в другую страну. Шанс 50/50! В гостиной повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь сдавленным хихиканьем самого Ёсана. Уён и Юнхо переглянулись с одинаковыми выражениями лица, полными немого укора и кринжа. — Ёсан-а, — с ледяным спокойствием произнес Юнхо. — Иди-ка ты на кухню. Проверь, не сбежал ли там наш холодильник от стыда за твои шутки. Ночь не принесла облегчения. Сан ворочался в кровати, потом встал и уткнулся в монитор, бесцельно листая ролики на YouTube. Ничто не могло пробиться сквозь навязчивую мысль о ней. Он злился на себя. За эту дурацкую неспособность выбросить ее из головы, за эту потребность знать, что с ней все в порядке, даже когда она сама оттолкнула его. Именно в этот момент его телефон разорвал тишину. Незнакомый номер. — Алло? — его голос прозвучал хрипло от бессонницы. — Сан? Это Бан Чан. — Голос по ту сторону звучал уставше, но собранно. — Извини за беспокойство в такое время… Это насчет Даниэль. Она в баре, сильно перебрала. Я достал твой номер из ее телефона, с ее австралийской симки звонить бессмысленно, да и не ловит она тут. Я бы сам отвез ее домой, но мне срочно нужно к своим ребятам в другой конец города, а одну ее оставлять… не комильфо. Сан сжал телефон так, что костяшки побелели. Инстинкт заботы, острый и безоговорочный, перевесил всю его ярость и обиду. Он уже был на ногах, нащупывая кроссовки в темноте. — Где? — односложно бросил он. Чан назвал адрес небольшого закрытого бара недалеко от их районов. — И, Сан… Пригляди за ней. Она проболталась про бывшего, про его преследования. Если что-то новое узнаешь — сообщи. Я со своей стороны в Сиднее уже кое-что предпринял, чтобы оградить ее родителей, приставил к их дому людей. Вопрос взял на контроль. «Он смог. А я нет». Эта мысль жгла изнутри. Инстинкт заботы, острый и безоговорочный, перевесил всю ярость, обиду и ревность. Мир сузился до одной задачи: добраться до нее. Сейчас. Сан, уже натягивая штаны, слушал, и новая волна ревности, горькой и бесполезной, накатила на него. Чан, его «соперник», не только провел с ней вечер, но и сейчас, уезжая, проявлял такую практичную, взрослую заботу. А что сделал он? Ничего. Только говорил красивые слова, а по-настоящему помочь даже ее родителям не смог. Это было не по-мужски. Это было слабо. Звонок Чана оборвал его мучительные раздумья, как удар тока. Сердце Сана ёкнуло и забилось в бешеном ритме, полностью затмив все предыдущие думы. «Она одна в этом городе. Пьяная. В баре. Черт, почему это я? Почему я не могу просто выключить телефон и лечь спать, как нормальный человек, который просто принимает реальность?» Не думая, не рассуждая, Сан уже был на ногах, нащупывая ключи от машины в темноте. Он пулей выскочил из общежития, даже не накинув куртку, и ринулся к своей машине, стоявшей под проливным дождем. Крупные, тяжелые капли хлестали его по лицу и шее, леденили кожу, но он почти не чувствовал этого, лишь смахивал воду с глаз. «Зависимость. Это чистейшая вода зависимость. Ты знаешь, что это яд, но твое тело требует очередной дозы, лишь бы на секунду заглушить боль». Он рванул с места, шины с визгом взметнули воду. Он мчался по ночному Сеулу, который в дождь преобразился: яркие неоновые вывески магазинов и ресторанов расплывались в зарешеченных окнах в разноцветные пятна, словно акварель, по которой провели мокрой кистью. Стеклоочистители с надрывным стуком метались туда-сюда, едва успевая расчищать полосы обзора в сплошной стене воды. Путь, который обычно занимал минут двадцать, он пронесся за десять, сам не понимая, как это вышло, обгоняя такси и автобусы, его мозг работал на одном лишь адреналине и этой сводящей с ума потребности быть рядом. «Даже сейчас, когда она отшила меня ради него, я мчусь к ней, как самый последний подкаблучник. Блять, Чхве Сан, да что с тобой происходит! Да, она девушка, тебя так воспитывали, но…» Но руки так сильно сжимали руль, что костяшки побелели, резко выделяясь на фоне темной кожи, выдавая его истинное состояние. Он нашел их в уютном, почти пустом баре, спрятанном в переулке, где неоновые вывески мерцали, будто мигающее сердце. Дверь распахнулась — вместе с ней в помещение ворвался ливень. Он влетел в бар, с него стекала вода, волосы прилипли к лбу, капли падали на деревянный пол, как дробь барабана. Он был красив — яростью красив, до дрожи в скуле, до бешеного, почти звериного дыхания. Воздух был густой, пропитанный запахом старого дерева, дорогого виски и подгоревшего миндаля. Приглушенный джаз тек из скрытых динамиков, создавая разительный контраст на фоне урагана, который он принёс с собой. Чан уже ждал его у стойки, отставив бокал с темно-золотистым виски, рядом — телефон, в котором мигали десятки непрочитанных сообщений. А чуть поодаль, в бархатном кресле у стены, сидела Даниэль. Она рассеянно покачивала ногой, бестолково улыбалась воздуху — будто небу, которое всё ещё ревело за окном. — Сан, спасибо, что примчался, — Чан похлопал его по плечу, извиняюще улыбаясь. Он выглядел уставшим, но облегченным. — Она… э-э-э… в определенном настроении. Сан лишь кивнул, его челюсть была сжата так, что болели виски. Взгляд, темный и почти что злой, упал на девушку. Даниэль, услышав знакомое имя, обернулась. Увидев его, она просияла, и ее улыбка, такая знакомая и родная, пронзила Сана острее любой иглы. — Санни! — воскликнула она, её глаза засияли, как будто в бар вошло солнце, а не промокший до нитки мужчина. — Ты приехал! Я… я хочу домой. Сегодня твоя очередь петь колыбельные! Колыбельные. Слово ударило ему прямо в солнечное сплетение. Он стоял неподвижно, только дыхание стало глубже, тяжелее. «Колыбельные. Она помнит. Она все помнит, черт возьми. Но почему тогда…» Его лицо замерло, не выражая ничего, кроме усталой собранности. Он не ответил на ее улыбку, но его рука сама потянулась к ней, будто обладая собственным разумом. — Пора, — коротко сказал он, и его собственный голос прозвучал ему чужим и хриплым. Чан кивнул, облегчённо выдохнув. — Я знал, что ты справишься. Береги её, ладно? Она мне как младшая сестра. Она в незнакомом городе, еще и без нормальной связи. Спасибо, что держишь рядом, брат, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни тени ревности — только спокойное доверие. Сан лишь кивнул. Чан быстро накинул свою куртку, по-дружески похлопал Сана по плечу и скрылся за выходом из бара. Ему не хотелось сейчас благодарности. Он хотел выдохнуть ярость, рявкнуть, сорваться. Но вместо этого просто пошел в сторону Даниэль, которая уже напевала себе под нос какую-то песню с довольной улыбкой, и подал руку, чтобы помочь подняться. Даниэль покорно встала, опершись о его дженельменский жест. Она хихикнула — лёгко, беззаботно, как ребёнок: — Я, кажется, пьяна. Но мне хорошо. С тобой всегда хорошо. Его пальцы сжались сильнее. Он хотел крикнуть ей, что так нельзя, но выдох превратился в сухое: — Осторожнее. Сан помог накинуть австралийке свою кожаную куртку на ее голые плечи и не забыл прихватить ее бумажник, который она видимо достала, пытаясь оплатить. Сан мельком взглянул на счет, на котором стояла подпись Бан Чана и приложен один чек, который тоже был подписан сонбенимом. «Надо было всунуть ей свою карточку, а не дуться на репетиции. Так я бы хоть как-то намекнул, пень тупорылый. А теперь я буду должен Чану-хёну вдойне». Они пошли в сторону лестницы, которая спускалась на улицу. Даниэль пошатнулась, и он, инстинктивно подхватив ее, на мгновение потерял равновесие. Запах ее духов, сладких и терпких, смешался с запахом дождя и алкоголя, сбивая его с толку. «Нет. Не сейчас. Не поддавайся». Она споткнулась снова на лестнице, и он, ге долго думая, тихо выругавшись себе под нос, резко и немного грубо подхватил её. В следующую секунду она уже оказалась у него на руках — тёплая, пахнущая вином и жасмином, с упрямым дыханием у его шеи. Она не сопротивлялась, лишь обвила его шею и прижалась щекой к его плечу, что чуть не свело его с ума. Он чувствовал жар ее кожи сквозь ткань куртки. Она смеялась. А он — сжимал зубы, потому что от каждого вдоха хотелось либо поцеловать её, либо убежать. — Ты такой сильный, Санни… «Заткнись. Просто заткнись», — мысленно рычал он, чувствуя, как ее доверие и эта дурацкая улыбка раскаляют его изнутри сильнее любой ярости. На улице дождь обрушился стеной. Он неосторожно усадил её в машину на пассажирское рядом с собой — не грубо, а слишком резко, сдерживая дрожь. Закрыл дверь, сел за руль. Салон наполнился ее присутствием и влажным запахом штормовой ночи. Машина рванула с места резче, чем нужно. Он сжимал руль так, будто хотел его сломать, скулы на его напряженном лице резко вырисовывались при каждом повороте. Дождь барабанил по крыше, создавая интимную, душную капсулу. — Ты злой, — протянула она с улыбкой, вытягивая слова. — Но всё равно красивый. Особенно, когда сердитый. Он не ответил. Его руки были белыми на руле, челюсть ходила ходуном. Внутри всё бурлило — ревность, страх, вина, всё сразу. «Почему я должен приходить за ней, когда другой уже рядом? Почему я тот, кто убирает последствия?» Сначала она бормотала что-то бессвязное про вечер с Чаном: — …а потом мы ели это острое… и было смешно… но… — она замолчала, глядя на потоки воды, стекающие по стеклу, словно слезы города. Сан молчал, давая ей свободу сказать то, что он надеется услышать. «Говори. Скажи, что было скучно. Скажи, что думала обо мне». — Но это было иначе. Совсем иначе, чем с тобой. Весь этот Сеул… все эти корейские штуки… они у меня в голове теперь только с тобой. С Чаном не сходится картинка – он возвращает меня в то время, когда я пыталась быть кем-то, а не собой. «Прекрати. Не давай мне надежду». Он не отвечал, глядя на дорогу, его челюсть была сжата чуть ли не до боли. Сердце бешено колотилось, сдавливая горло. Он чувствовал, как его защита трещит по швам, и уже был так близок к тому, чтобы сдаться, свернуть на обочину и просто крикнуть ей все, что у него накипело. — Знаешь… — ее голос стал тише, пронзительнее. — Я сегодня весь день думала. О том, как мы вчера приехали в отель. Как ты был… мягок и нежен. До этого никто… никогда не был со мной так обходителен. И я правда много о тебе думаю. Постоянно. «Заткнись. ЗАТКНИСЬ. Я не выдержу этого». Сердце екнуло, поддавшись на этот пьяный, искренний лепет. Он немного ослабил свою хватку на руле и разжал свои зубы, от которых свело уже скулы. Что-то теплое пронеслось по его телу. То же, что и вчера, когда они танцевали с ней в обнимку под их песни. Но он знал, что сейчас последует «но». И тогда она произнесла свой приговор. — Но я не могу, Сан, — она выдохнула, и ее голос дрогнул. — Я не могу воспринимать это как что-то большее, чем дружбу. Мы… мы как из параллельных миров. Одинаковые внутри. С одинаковыми мыслями, с одинаковой болью. Но мы никогда не пересечемся. Потому что ты… ты в положительном поле координат, а я — в отрицательном. Наши культуры, наш образ жизни… мы сломаемся об эти различия. Я не хочу, чтобы кто-то из нас был сломан. Особенно ты. «СЛОМАН?» — его внутренний крик оглушил даже шум дождя. «Я УЖЕ ОБЛОМОК! Ты разбила меня своими "но" и "мы не можем"!» Дождь гремел по лобовому стеклу автомобиля, как аплодисменты после трагедии. Он молча свернул к ее отелю, чувствуя, как ее слова, словно раскаленные щипцы, выжигали в нем все живое, оставляя лишь пепелище. Он заглушил двигатель, и в салоне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя по крыше. Поэтому было принято решение довести дело быстро до конца и уехать, куда глаза глядят, главное, чтобы не на нее. В лифте они стояли молча, Сан всем своим нутром старался не смотреть на нее. Он довел ее до номера, придерживая за локоть, и она с трудом, но нашла ключ-карту. — Я справлюсь дальше, — сказала она, уже на пороге, пытаясь взять себя в руки. — И… спасибо, что приехал. Он кивнул, готовый развернуться и уйти, сраженный ее откровением. Но она сделала шаг к нему, ее руки медленно поднялись и обвили его шею. Нежно, несмотря на всю свою пьяную неуклюжесть. Она прижалась к нему в немом объятии, и ее тело, теплое и податливое, стало для него и пыткой, и спасением. Он замер на секунду, сражаясь с собой, а потом его руки, будто против его воли, предав все его яростные мысли, обхватили ее талию, прижимая к себе так крепко, что, казалось, хрустнут кости, чувствуя, как дрожь проходит сквозь них обоих. Он будто хотел стереть саму дистанцию между их «мирами». «Останься. Скажи, что это неправда. Скажи, что ты боишься так же, как и я, но желаешь быть рядом». Они стояли так последнюю вечность — мокрый, уставший, разбитый мужчина и пьяная, запутавшаяся женщина, затерянные в пустом коридоре ночного отеля. Ее пальцы нежно гладили его шею, его влажные волосы. Потом она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Ее губы, мягкие и обжигающие, задержались на его коже на долю секунды дольше, чем следовало бы, оставив после себя невыносимое жжение. — Спокойной ночи, Санни, — прошептала она, отстраняясь. Ее глаза блестели в тусклом свете бра. — У тебя завтра плотный график… Тебе нужно поспать. И дверь номера закрылась с тихим щелчком, отсекая его от нее. Он повернулся и пошел прочь, по щеке медленно скатывалась капля, соленая на вкус, — и он уже не мог понять, была ли это дождевая вода, или что-то еще, прорвавшее плотину его гордости и терпения. Он был не просто разбит. Он был стерт в порошок.