Параллели

Неделя пролетела, как один длинный, тёплый день. Их освободили от основных активностей на пару дней, и Сан выпросил полететь на два дня позже, пропустив пару незначительных развлекательных шоу, чтобы провести с Даниэль неделю. Они сняли маленький домик в Малибу — тот, что стоял буквально на самом краю пляжа, где шум прибоя заглушал все звуки мира. Дом был немного старенький, но уютный: деревянные балки, стеклянные стены, мягкий свет от ламп с янтарными абажурами. Из окна виден океан — бесконечный и живой, словно он сам дышал вместе с ними. Пахло солью, сандалом и поджаренным хлебом, а по утрам ветер гонял занавески, впуская в дом прохладный туман. Эти несколько дней будто выпали из реальности. Даниэль оставила телефон на беззвучном, Сан спрятал свои наушники и расписания, и вдруг выяснилось, что мир не рушится, если просто остановиться. Мир будто отступил на шаг, оставив их в покое, и Сан впервые за долгое время почувствовал себя не айдолом, не артистом, а просто человеком, у которого есть утро, солнце и женщина, смеющаяся на кухне. Без камер, без продюсеров, без чьих-то требований — только они вдвоем. Он как будто жил жизнь. Не в расписании, не в ожиданиях, не под прожекторами. Просто жизнь. Дни тянулись лениво и мягко — они варили кофе, ели на террасе, спорили, кто будет мыть посуду, и придумывали глупые песни про всё подряд. За эти дни они успели выстроить маленькую рутину — ту самую, о которой мечтают, но редко получают. Совместные завтраки, ленивые разговоры о том, что поделать завтра, бесконечное «а давай ещё чуть-чуть полежим». Сан даже поймал себя на мысли, что впервые за годы у него нет желания бежать дальше — только остаться в этой тишине, рядом с ней. В одно утро он стоял на веранде, босиком, с закатанными рукавами рубашки, наблюдая, как на горизонте рождается солнце. Свет вставал лениво, как и они, растекаясь по полу мягкими бликами. Волны с глухим ритмом били в берег, чайки кричали где-то над водой, а где-то за спиной звенели тарелки — это Даниэль, в одной из его футболок, пыталась устроить «идеальный завтрак». — Это не съёмки клипа, — сказал он, глядя, как она выравнивает угол тарелки, — не обязательно, чтобы всё стояло под сорок пять градусов. — Ага, — отозвалась она, поднимая на него глаза, — потом скажешь, что не можешь есть с некрасивой посуды. — Это ложь и провокация, — улыбнулся он. Она подошла, поцеловала его в плечо и прошептала: — Всё равно красиво. Сан поймал себя на мысли, что не может перестать улыбаться. Каждый её жест, каждое «эй» через плечо — как солнечный укол в грудь. Он чувствовал себя мальчишкой, которому вдруг подарили лето, и он боится, что его отнимут. Каждый день они ходили по безлюдному пляжу, купаясь в солнечных лучах — босиком, в воде по щиколотку, визжа, как дети, наслаждаясь последними теплыми моментами у океана перед наступлением первых холодов на западном побережье. Солнце садилось, и море уже было прохладным, но их это не останавливало. Сан подхватил её, закинул через плечо, а она отбивалась кулаками, смеясь, пока он не швырнул её в мягкую волну. — Месть будет страшной! — кричала она, вылезая из воды, а он просто раскинул руки. — Я сдаюсь, ваша светлость. — Герцог без доспехов, — усмехнулась она, поднимаясь на цыпочки, — очень уязвим. И поцеловала. Прямо там, под шум прибоя и крики чаек, когда солнце уже проваливалось в воду. Они смеялись, мокрые, солёные, счастливые, словно им принадлежал весь Тихий океан. Позже она легла на спину, прямо на мокрый песок, и, прикрыв глаза, слушала прибой. Сан сел рядом и смотрел на неё, пока солнце плавилось за горизонтом. «Если бы можно было остановить время, — подумал он, — я бы остановил его здесь. Между шумом волн и её дыханием». Он знал, что эта неделя не будет вечной, но впервые не хотел думать о том, что будет потом. Сейчас — вот этот миг, этот ветер, этот свет в её волосах, и этого достаточно. Они фотографировали друг друга на плёнку — как будто боялись забыть каждую мелочь, но при этом хотели, чтобы память осталась живой. На одной фотографии она смеётся, прикрываясь рукой от ветра; на другой — он, с открытой улыбкой, держит в руке кокос и делает вид, что снимает рекламу. Иногда они ловили друг друга исподтишка: она — когда он спит, он — когда она завязывает волосы в небрежный пучок. Всё выглядело как сцены из их личного фильма. Он щёлкал затвором, когда она смеялась, прикрываясь рукой от ветра. Она ловила кадры, где он стоял, сосредоточенно жаря мясо, или снимала, как он танцует с ней босиком по кухне, не попадая в ритм. — Если бы ты не был айдолом, ты был бы ужасным танцором, — передразнила она. — Вообще-то я был бы лучшим таэквондистом Кореи! – Сан в привычной манере надул свои щеки и бормотал себе под нос, пока переворачивал щипцами стейки. – А если бы ты не была певицей, я бы женился на тебе просто за то, как ты режешь лук без слёз. — Санни Банни, вы умеете делать комплименты, — рассмеялась она. Вечером, когда дом наполнялся золотым светом, они говорили. Без фильтров, без шуток. Не о сцене, не о музыке, не о карьере — о себе. О семьях, о детстве, о страхах. Даниэль рассказывала, как в детстве обожала лазать по деревьям, а Сан смеялся, что у него за такое лишали ужина, отец отправлял на полчаса в свой тренировочный центр. Смеялись до слёз, перебивая друг друга. Потом долго молчали — не от неловкости, а от той редкой тишины, в которой просто хорошо рядом. Они обменивались историями, как будто собирали пазл, где каждая деталь ложилась идеально. Вместе ужинали при свете гирлянд, ели руками, пили местное белое вино из стаканов, и всё это казалось священным. Ночью слушали музыку и дурачились: танцевали на кухне, кидались подушками, засыпали, переплетясь, под шум волн и запах морской соли. Когда она засыпала на его груди, Сан смотрел в потолок и думал: «Вот так, наверное, выглядит счастье — когда всё внутри тихо, и ты не ждёшь, что всё закончится».

***

На шестой день Сан всё-таки пробрался на её съёмку клипа. Кепка, маска, солнцезащитные очки, бейдж с надписью “assistant camera” — стандартный набор для шпионской миссии по личным мотивам. Никто бы и не подумал, что под всей этой амуницией скрывается айдол мирового уровня, решивший тайком наблюдать за своей девушкой. Сэм, менеджер Даниэль, уже с утра ходил по павильону, как разъярённый ястреб, бурча в рацию, что «чужие на площадке не пройдут». Он пытался удержать Сана ещё на парковке и велел тому сидеть в гримерке, но тот выдал легенду охраннику павильона, отточенную до блеска: «я ассистент второго оператора, Питер просил помочь с гарнитурой» на таком чистом английском, котором он только мог. Не зря же работал над своим произношением! И, к удивлению всех, прошёл. Теперь он стоял в углу, рядом с реквизитом и кабелями, притворяясь занятым. В руках — катушка проводов, на лице — выражение скучающего технаря. В реальности же сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в радиосвязи. Когда Даниэль вышла на площадку, он почувствовал, будто в груди щёлкнул выключатель. Свет, шум, камеры — всё померкло. Она была в движении, в своём стихии: уверенная, сосредоточенная, до невозможности красивая. И самое нелепое — она заметила его с первой же секунды. Никакой паники, никакой растерянности — просто лёгкая усмешка, уголок губ дрогнул, будто она говорила: «Ну конечно, ты здесь». Режиссёр выкрикнул «Мотор!», команда затаила дыхание, и Даниэль начала петь. И ровно в тот момент, когда её взгляд скользнул по павильону, он на мгновение встретился с ним. Одно короткое мгновение — но Сан почувствовал, будто пойман с поличным. В её взгляде было всё: и смех, и одобрение, и та тихая насмешка, которую он обожал. «Я знаю, что ты тут, и я тебе это позволяю» – буквально говорили ее глаза и тело. Он едва не рассмеялся, стараясь не выдать себя, от того, как легко она подыграла, будто они оба участники одной аферы. На фоне гремели басы, операторы переговаривались, а Сан ловил каждый её шаг, каждый взмах руки. Он гордился ею так, что почти физически болело — будто в груди не хватало места для этого чувства. Сэм, тем временем, бродил вокруг с видом детектива, подозревая неладное. Несколько раз проходил мимо Сана, щурясь, но тот мастерски притворялся, что подключает кабель к монитору. Когда менеджер наконец повернулся к ассистентке, Сан воспользовался моментом и скользнул в гримерку, оставив после себя лишь лёгкий след своего парфюма и забытые на столе солнцезащитные очки. Даниэль, едва заметно усмехнулась, когда они на пару мгновений остались вдвоем. Она точно знала, кому принадлежал этот запах, и, вытирая пот со лба, шепнула тихо, почти про себя, но в грудь Сану: — Безнадёжный шпион. Быстрый, но требовательный поцелуй показывал все намерения – он тут, чтобы быть с ней в любой момент и любыми способами, главное рядом. Пока она пыталась разобраться, как же он так обошел Сэма. он уже шёл по коридору, пряча улыбку под маской, думая, что ничего прекраснее, чем видеть её на сцене, просто не существует. Когда съёмка подходила к финалу, Сан всё ещё стоял у павильона — в тени прожекторов, за кучей кейсов с оборудованием. В руках телефон, в голове только одна мысль: «Хочу, чтобы она знала, что я рядом. Что горжусь ею». Он быстро открыл карты, набрал flower shop near Universal Stage — и через двадцать минут уже стоял у стеклянного прилавка маленького цветочного магазина, пахнущего лавандой и водой из ведёр. — Что-то лёгкое, живое. — Он на секунду замялся и добавил с улыбкой: — Чтобы пахло счастьем. Продавщица понимающе кивнула. Через пару минут Сан держал в руках букет эустом — именно их, тех самых, о которых он спрашивал Джули пару дней назад, чтобы знать, что заказывать ей, пока она будет в Австралии. Белые и сиреневые, как облака на закате, с множеством мелких листочков, прямо как разносторонняя Даниэль. Когда он вернулся на площадку, съёмка как раз закончилась. В павильоне звучал аплодисмент, свет начал гаснуть, и Даниэль, уставшая, но сияющая, уже заходила в свою гримерку. Она вытерла пот со лба, поправила хвост и, увидев его у зеркала, застыла. — Ты… серьёзно прождал? — голос хрипловатый от усталости, но в нём звенел смех. — А как иначе? — Сан протянул букет. — Моя суперзвезда сегодня снова спасла музыкальную индустрию. Даниэль засмеялась и буквально рухнула ему на грудь. — Ты невозможен, Санни Банни. — Её пальцы сжали ткань его футболки. — Идеально невозможен. Он провёл ладонью по её волосам, чувствуя, как изнутри всё теплеет от этой обыденной, почти домашней близости. — Просто хотел, чтобы ты знала, — сказал он тихо. — Я тобой горжусь. Безумно. Она подняла на него глаза — уставшие, но блестящие, с той особой нежностью, которая появляется только после долгого дня. — Тогда пошли в студию, гордость моя, — усмехнулась она. — У меня есть один демо-файл, которому срочно нужна твоя критика. — Значит, будет ночь без сна, — вздохнул он, но улыбка не сходила с лица. И вот уже они вдвоём выходили из павильона: она — с букетом в руках, он — с ощущением, что каждая минута рядом с ней превращается в что-то большее, чем просто день. Ночь опускалась на Лос-Анджелес мягко, как занавес после концерта. А впереди ждала студия — место, где их чувства впервые обретут звук.

***

Студия встретила их теплом и полумраком. Свет ламп отражался в окнах, в воздухе пахло деревом, кофе и разогретым железом аппаратуры, по сторонам стояли различные инструменты на стойках, соответствующие ковры, которые лежали на полу и были развешаны по стенам, чтобы впитывать любой лишний звук. Даниэль, скинув куртку, прошла к микрофону, рассеянно крутя в руках наушники. Сан остался у пульта, наблюдая, как она поправляет волосы и бросает на него быстрый взгляд — тот самый, из-за которого он забывал, как дышать. На экране горели дорожки демо. — Это тот трек, что ты писала перед Штатами? — спросил он, подходя ближе. — Угу. — Она кивнула, нажимая на клавиши. — Тогда ночью что-то щёлкнуло, я записала пару фраз и так и оставила. Теперь хочется довести до конца. И когда они нажали на «Play» и в колонках зазвучала демо-версия их трека, мир снова сузился до двоих. Звук заполнил комнату — тихий, медленный бит, мягкие синты, будто дыхание после смеха. Он смотрел, как она раскачивается в ритм, прикрыв глаза, а она — как он мурлычет себе под нос вторую партию. Это было не просто вдохновение. Это было соединение. Сан слушал, стоя позади неё. Он чувствовал, как её плечо почти касается его груди, и как от каждого вдоха у него чуть дрожат пальцы. — Нужно чуть плотнее, бас глубже, — сказал Сан. — Наоборот, чище, без перегруза, иначе будет грязь, — возразила Даниэль. — А если убрать на долю громкость основного инструмента и подложить низкий слой? — Тогда мы потеряем динамику. — Нет, — он наклонился к ней ближе, — тогда она появится. Пять минут тишины — и оба одновременно произнесли одно и то же решение. Пауза. Потом смех. — Ну вот, — выдохнула она, смеясь, — мы даже спорим одинаково. — Партнёрство высшего уровня, — усмехнулся он, целуя ее в висок. — Осталось только пожениться ради гармонии в миксе. — Или просто написать хит, — чуть поперхнувшись от слова «пожениться», подмигнула она. Так они провели несколько часов. Меняли темп, правили партии, записывали вокал. Она пела — мягко, почти шёпотом, а он смотрел, как её губы едва касаются микрофона, и чувствовал, как внутри всё медленно тает. Когда она сняла наушники и устало опустилась в кресло, он подошёл, протянул ей кружку кофе и тихо сказал: — Это не просто песня. Это мы. — Слишком громко звучит, — усмехнулась она. — Может быть, — Сан пожал плечами. — Но я всё равно так чувствую. Она молча посмотрела на него — и в её взгляде было что-то вроде признания. Без слов. Просто свет, усталость, музыка и ощущение, что всё вокруг вдруг стало на свои места. Когда они вышли из студии уже за полночь, город казался мягче обычного — будто сам устал шуметь. Ветер тянул запахи асфальта и кофе из круглосуточных кофеен, а неон плавно мерцал на стекле машины. Даниэль тихо подпевала радио, откинувшись в кресле, а Сан просто смотрел на неё, думая, что можно привыкнуть к этому — к её присутствию рядом, к привычке дышать в одном ритме. Но за этим уютом уже тянулось другое ощущение — как лёгкий ток под кожей. Каждый день в календаре теперь напоминал отсчёт. Промоушен подходил к концу, и время снова разъединяло их. Сан должен был лететь по личным активностям в Европу, а потом — азиатская ветка тура, города, сцены, съёмки. Даниэль оставалась в Штатах — у неё впереди были интервью, радиопромо, и релиз клипа. И чем ближе был обратный рейс, тем сильнее это чувство напоминало затяжной вдох перед прыжком. Когда она засыпала на его плече в машине, он ловил себя на мысли, что боится не разлуки, а того, как быстро она снова станет привычной. Как легко исчезнет это «мы», растворившись в расписаниях, концертах и разнице во времени. Он посмотрел на неё — волосы растрепались, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Солнце уже начинало подниматься где-то за океаном, и Сан подумал: «Хочу просто успеть запомнить всё. Как пахнет её кожа после съёмок. Как она улыбается, когда злится. Как делает вид, что не скучает, хотя скучает больше меня». Он протянул руку, поправил выбившуюся прядь и тихо прошептал, чтобы не разбудить: — Ещё день. Пусть хотя бы ещё один день будет наш.

***

В ночи, вернувшись в отель, они сидели на полу, окружённые листами с записями текста и недопитым вином. Даниэль опустила голову ему на колени, он перебирал её волосы и думал: «Если рай существует, то, наверное, он пахнет вот так — морем, вином и её кожей». И в тот момент им обоим казалось, что это — начало чего-то огромного. Не просто влюблённости, не просто романа. А жизни, в которой они наконец могут быть собой и наслаждаться друг другом. Она устало уселась на подлокотник дивана, закутавшись в его толстовку — ту самую, что Сан оставил у неё ещё в первый день. На кофейном столике догорала свеча, пахнущая ванилью и цитрусом. Пламя покачивалось от лёгкого сквозняка, а тишина была настолько уютной, что казалось, будто за окнами Лос-Анджелес наконец затих. Она молча посмотрела на него — и в её взгляде было что-то вроде признания. Без слов. Просто свет, усталость, музыка и ощущение, что всё вокруг вдруг стало на свои места. Сан сидел на полу у её ног, уткнувшись плечом в её колени, и лениво проводил пальцем по её щиколотке. На фоне из ноутбука играл их теперь уже общий плейлист — тихо, будто музыка дышала. Он поставил бокал рядом, на край журнального столика и какое-то время просто молчал, слушая, как кондиционер мягко гудит под потолком, внимательно изучая лицо девушки. Даниэль поджала ноги, повернулась к нему и спросила: — Почему ты на меня так смотришь? Он чуть улыбнулся. — Потому что ты красивая, когда никого нет вокруг. Просто — ты. Она тихо рассмеялась, откидывая голову назад, и потянула его за ворот футболки ближе: — Сентиментальный Санни Банни. Осторожнее, а то у тебя от романтики давление поднимется. — Пусть, — хрипло ответил он. — Главное, что это не сон. Она опустила глаза, на секунду задумалась, потом тихо добавила: — Тогда сделай так, чтобы я тоже в это поверила. Свеча затрещала — будто в знак согласия. Он поднялся, встал перед ней, и они какое-то мгновение просто стояли друг напротив друга. Дыхание смешалось, пространство будто замедлилось. Она коснулась его шеи, ногти скользнули вверх, а он ответил, поймав её губы. Сначала легко, словно пробуя вкус, потом глубже, увереннее. Всё остальное исчезло: стены, шум улицы, даже их собственные тени. Пламя на свечке дрогнуло и погасло. Комнату залил мягкий полумрак. — Похоже, знак, — прошептала она, улыбаясь уголком губ. — Да, — выдохнул он, касаясь лбом её лба. — Знак, что больше не надо ждать. Она рассмеялась, и он подхватил её на руки — привычным, лёгким движением, как будто делал это тысячу раз. По пути в спальню они умудрились сбить торшер и чуть не врезались в картину во всю стену. — Осторожно, Санни, — шепнула она сквозь смех. — Ты угробишь мой номер. — Тогда я оплачу тебе новый. Вместе с новой постелью, — ответил он, прижимая её ближе. Она снова засмеялась, но звук быстро растворился в поцелуе. Они добрались до кровати, и всё вокруг стало расплываться, как сцена, снятая через мягкий фокус. Дыхание сбивалось, кожа горячая, пальцы путались в тканях и волосах. Всё происходило медленно, с тем вниманием, как будто каждый момент стоил вечности. И где-то между поцелуем и дыханием он подумал: «Вот она — настоящая жизнь. Настоящая страсть и пламя внутри». Снаружи шумел океан, где-то вдалеке гудел город, но их комната осталась закрытым миром — тёплым, пахнущим воском, её духами и его кожей. И в этот миг Сан был уверен, что если это сон — он не хочет просыпаться.

***

Каждое утро с ней начиналось одинаково — с ощущения, что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Сегодня — особенно. Лос-Анджелес медленно просыпался за окном, солнце резало шторы, кондиционер шумел в углу. Они заснули под утро — в каком-то переплетении рук и ног, словно боялись разжать пальцы и потерять друг друга между вдохами. Свеча, оставленная снова ночью, догорела, на тумбочке осталась лужица застывшего воска, а шторы колыхались от ветра с океана. Всё ещё пахло солью, её кожей и чем-то неуловимо домашним. Сан проснулся первым. Несколько секунд лежал, глядя на потолок, чувствуя её дыхание у себя на груди. В полумраке от задвинутых штор комната казалась другой — не гостиничной, а будто их общей. На кресле валялась его толстовка, на полу — его футболка, на столике — ваза с засохшими цветами. Мир вокруг был идеальным хаосом, сотканным из их присутствия. «Ну и хрен с ними, раз засохли так рано. Обещали не меньше недели. Главное, что она была довольной». Он осторожно склонился к ней, убрал с лица прядь и поцеловал в висок. Даниэль что-то пробормотала во сне, дёрнула плечом, прижимаясь ближе. Он улыбнулся. «Если я посмотрю сейчас на часы и у нас будет еще пару часов или час, чтобы поспать в обнимку, это будет подарок судьбы». Но часы безжалостно показывали 8:30. Уже поступали первые сообщения от обоих менеджментов, потому что совладать с этими двумя влюбленными птичками можно было только в совокупности. Его рейс был через три часа. Она открыла глаза, сонно моргая, словно вспоминая, где находится. — Уже пора? — голос хриплый, ещё пропитанный ночью. Он кивнул. — Ещё чуть-чуть, — прошептал, касаясь её лба. — Я хочу запомнить каждое утро с тобой. Она улыбнулась, хотя в уголках губ мелькнула грусть. — Тогда запоминай быстрее. Потому что я снова хочу тебя, а у тебя самолёт. Он рассмеялся — тихо, устало, почти счастливо. Пока Сан собирался, сидя на краю кровати, Даниэль молча наблюдала за ним — всё еще в постели с усталой, но мягкой улыбкой. Мир суетился где-то за окнами, а в номере всё было замедленным: как сцена, которую не хочется останавливать. Чемоданы стояли собранные у стены, но никто не спешил к ним подходить. Готовые к разлуке, но они оба делали вид, что утро всё ещё тянется. Даниэль сидела на кровати, босая, уже в его футболке, и пыталась завязать галстук на будущее, хотя он уже сказал, что летит в футболке. Она старалась выглядеть спокойной, но пальцы дрожали. Сан поймал их и поцеловал в ладонь. — Ты нервничаешь, — тихо сказал он. — А ты нет? — она вскинула взгляд, и в её голосе звучала почти детская злость. — Я ненавижу прощания. Он улыбнулся, хотел что-то ответить — но она потянулась к нему и поцеловала. Не быстро, не отчаянно — просто как будто оттягивая момент, когда слова «пора» окончательно разрушат их утро. А потом всё завертелось. Его спина прижалась к стене, её пальцы уже цеплялись за край его футболки, и всё пошло по кругу — дыхание, жар, сбивчивый смех. Он не знал, сколько прошло времени — десять минут, полчаса, вечность — но точно понял, почему в итоге едва не опоздает на рейс. Когда они наконец рухнули на подушки, оба молчали. Даниэль лежала на нём, слушая, как бьётся его сердце, полузакутавшись в простыню, и смотрела на него с тем самым выражением — между любовью, ленью и вызовом. — Мы ведь договорились, что сегодня без марафонов, — пробормотал Сан, не успев даже открыть глаза. — Я не марафоню, — невинно сказала она, скользнув ладонью по его груди. — Я лечусь. — От чего? — От тревоги. Она у меня лечится исключительно физикой. Он усмехнулся, проводя рукой по её волосам. — Тогда я официально прописываю тебе курс терапии. Утром, днём и при любых признаках тревожности. — Осторожнее, герцог, такими темпами от тебя и пустого места не останется. — С радостью, — ответил он, целуя её висок. И вот так — физика, анатомия, химия — три подхода подряд. К десяти утра Сан чувствовал себя человеком, из которого выжали все соки, но при этом абсолютно счастливым. «За утро Дани успела высосать из меня душу, энергию и, кажется, остатки разума. Но если тревога у неё лечится сексом, то я, похоже, теперь её персональный терапевт», — подумал он, уткнувшись лицом ей в плечо. Через пятнадцать минут они стояли в холле её отеля — чемоданы рядом, взгляды у обоих одинаково уставшие и тихие. При выходе из отеля и закрытия счета (Сан настоял на оплате и полностью отверг идею Даниэль выставить все на счет компании), влюбленные молчали, но не потому, что не было слов — а потому что любые слова казались лишними. Она поправляла ворот его куртки, будто оттягивала момент. — Не могу поверить, что ты уже улетаешь, мы снова будем жить на разных континентах, — тихо сказала она. — Я тоже, — выдохнул он. — Такое ощущение, будто эти дни пролетели за одно дыхание. Она опустила взгляд, а он поднял её подбородок. — Эй. Мы справимся. Это всего лишь расстояние, не конец света. Мы ведь уже умеем ждать, — он коснулся её щеки, чуть наклонился. — Я просто... не люблю разлуки, — Её голос дрогнул, но она быстро улыбнулась. — Особенно с мужчинами, которые умеют лечить тревогу лучше любого психотерапевта. Он засмеялся — нервно, тепло. — Значит, у меня появился новый титул. Герцог и лечащий врач. — Осторожнее, — она усмехнулась. — Такими темпами я привыкну к роскоши и не отпущу тебя вообще. — А я только этого и добиваюсь, герцогиня. — Герцогиня? — она подняла бровь, прикусив губу. — Я и правда начну требовать трон в скором времени в твоей квартире в Сеуле. — А я только этого и добиваюсь, — он шагнул ближе, прижал её к себе, вдохнул запах её волос. Он прижал её ближе к себе и поцеловал. Медленно, тягуче, так, как целуются, когда не хотят отпускать. Поцелуй из тех, после которых сердце гудит, а колени подкашиваются. За окнами ревел город, но внутри всё было бесконечно тихо. Её пальцы дрожали у него на шее, пробираясь в волосы под кепкой, его дыхание сбивалось — и всё равно они не отрывались друг от друга. Кто-то позади кашлянул, напоминая о времени, но они не спешили разойтись. Он прижал её к себе, шепнув: — Я вернусь. — Я знаю, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Только не тяни слишком долго. Он взял чемодан и пошёл к выходу. За спиной раздалось тихое, почти неслышное: — Береги себя, мой герцог. У раздвигающихся дверей главного входа они обменялись последним взглядом — тем самым, в котором было и обещание, и страх, и любовь. Он поднял руку в прощальном жесте. — До скорого, Санни Банни, — услышал он за спиной. Он засмеялся, не оборачиваясь. — До скорого, герцогиня. И только когда дверь трансфера закрылась, он понял, что впервые за много лет действительно не хочет уезжать. Мотор загудел, плавно тронувшись с места. Город просыпался — неон блек под солнцем, где-то гудел автобус, на углу смеялись прохожие. Жизнь шла, будто ничего не случилось. Только вот внутри у него было ощущение, что весь Лос-Анджелес стал копией того номера, из которого он только что вышел: красивый, горячий, но пустой без неё. Он опустил окно. В лицо ударил ветер с океана — пахло солью и бензином. За стеклом проносились пальмы, вывески, мосты, и вдруг ему показалось, что город прощается с ним от её имени. Каждый солнечный блик, каждая песчинка — всё напоминало о ней. Он откинулся на сиденье, провёл рукой по лицу и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему тяжело дышать не от усталости, а от пустоты рядом. Впереди — аэропорт, рейс, расписания, тур. Позади — её смех, запах соли, свеча, догорающая на прикроватном столике, и мятые простыни, где всё ещё оставался их след. Где-то глубоко внутри звенел её голос: «Я лечусь физикой». И когда машина свернула к аэропорту, Сан вдруг улыбнулся. Да, впереди будет тяжело. Но сейчас, в этой тишине между городом и небом, он всё ещё чувствовал её рядом. Он усмехнулся — коротко, с нежностью, будто признаваясь в поражении. — Лечись чем хочешь, — прошептал он в пустоту. — Только не переставай. Океан исчез из вида в иллюминаторе самолета, остались только хайвеи и бесконечные огни. Сан прикрыл глаза, и в голове начала складываться мелодия — тёплая, немного горькая. Та самая, что они напевали в машине, играясь фразами и смехом. Теперь она звучала иначе — как воспоминание, которое просит стать песней. «Если это сон, пусть длится хоть ещё немного». Он достал телефон, набросал несколько нот в приложении и, не думая, написал под ними рабочее название: Forbidden Fruit.