Укусить змею

С того дня на квиддичном поле Женя стала своей для команды Гриффиндора. Заходя в Большой зал, она то и дело слышала одобрительные крики: «Эй, Риддл! Спасибо ещё раз за метлу!» или «Гриффиндор рулит!». Это было приятно, но не приносило покоя. Потому что Том Риддл, казалось, лишь сильнее разозлился от её успеха. Его «атаки знаниями» стали тоньше и ядовитее. Если раньше он просто перебивал, то теперь мог дождаться, пока она закончит свой блестящий ответ, и затем, с видом невинного ангела, заметить: «В целом, мисс Риддл абсолютно права, однако в труде «Тайны арканомагнитизма» XII века упоминается, что данный эффект возможен лишь при фазе убывающей луны, что она, очевидно, упустила из виду». И профессора, восхищённые его эрудицией, кивали, а Женя чувствовала себя униженной. Он не просто хотел быть лучше — он хотел, чтобы она знала, что он лучше. Единственным лучом света был профессор Дамблдор. На его уроках Трансфигурации царила особая атмосфера. Он, казалось, видел их маленькую войну насквозь. Когда Том выдавал очередной исчерпывающий монолог о теоретических основах превращения, Дамблдор внимательно его выслушивал, кивал, а затем говорил: «Безупречно с теоретической точки зрения, мистер Риддл. Десять очков Слизерину. А теперь, мисс Риддл, продемонстрируйте нам, пожалуйста, практическое применение. Ваша игла на прошлом уроке получилась особенно изящной и острой». И Женя, чья магия всегда была больше интуитивной и живой, чем заученной, творила чудеса. Её иглы были идеальны, её шахматные фигуры двигались с особой грацией. Дамблдор смотрел на неё поверх полумесяцев очков с лёгкой улыбкой и ставил «Превосходно», в то время как Том, чья работа была технически безупречна, но лишена того самого «огонька», получал «Хорошо». В эти моменты Том бледнел так, что его и без того светлая кожа становилась почти прозрачной, а в его тёмных глазах вспыхивала такая немая, холодная ярость, что по спине Жени бежали мурашки. Однажды вечером, когда Женя, Марьяна и Ева в очередной раз пытались сделать домашнее задание по зельеварению, их отчаяние достигло пика. —Я ничего не понимаю!— сокрушалась Ева, тыча в котёл, где булькала нечто мутно-коричневое. — Почему оно должно быть бирюзовым, а не зелёным? Это же просто цвет! —Потому что бирюза означает стабильность магических связей, а зелёный — их хаотичное разложение, — как заведённая, процитировала учебник Женя, сама будучи на грани нервного срыва от усталости. —Прекрасно, теперь я спокойна, — мрачно пошутила Марьяна. — Я знаю, что мое зелье хаотично разлагается. Это объясняет его запах. Их взоры одновременно упали на угол комнаты. Эллера сидела на своем обычном месте, скрючившись над пергаментом. Но на этот раз она не бормотала — её плечи отчаянно вздрагивали, а по щекам текли беззвучные слёзы, пачкая неудачные попытки написать что-то. Она пыталась стереть их рукавом, но только размазывала чернила по бумаге и лицу. — Ох, — прошептала Ева, и вся её досада на зелье мгновенно испарилась. — С ней всё в порядке? Марьяна, всегда собранная, нахмурилась. —Похоже, нет. Женя, сама измотанная, вдруг с острой ясностью почувствовала чужое отчаяние. Оно было таким же гнетущим, как её собственное. Она отложила палочку и осторожно подошла. —Эллера? — тихо позвала она. — Что случилось? Девочка вздрогнула и попыталась спрятать испорченный пергамент. —Не... не могу, — выдавила она, всхлипывая. — Никогда не могу. Буквы убегают. Я тупая. Девочки, наверное, не удержались бы и прыснули от смеха, но в этот момент в гостиную влетела почтовая сова. Одно из писем, адресованное Эллере, упало на ковёр. Марьяна, ближе всех, подняла его. Конверт был потрёпанный, а почерк — неровный, дрожащий. Марьяна непреднамеренно взглянула на обратный адрес и замерла: «Отделение долгосрочного ухода Св. Мунго». — Эллера, держи, — тихо протянула она конверт. Но Эллера не взяла его. Она вся напряглась, её глаза расширились от чистого ужаса. Она забилась в угол дивана, заткнула уши и начала раскачиваться. —Нет-нет-нет, — забормотала она, смотря на конверт, как на что-то ядовитое. — Опять оттуда... Не хочу... Боюсь... — Боишься? — мягко переспросила Женя, садясь рядом на ковёр. — Почему? — Мама... — выдохнула Эллера, и слёзы хлынули с новой силой. — Она там. Очень больна. А я... я тут одна. И каждое письмо... я боюсь его открыть. Вдруг там напишут, что... что её больше нет. Она сжалась в комок, маленькая и беззащитная. Женя, Марьяна и Ева переглянулись. Они думали об одном. Её странности, её отстраненность — всё это было не капризом. За этим скрывался настоящий, взрослый страх, который не должен был лежать на хрупких плечах маленькой девочки. Женя аккуратно взяла письмо из рук Марьяны и положила его на столик. —Его не нужно читать сейчас, — твёрдо сказала она. — Или вообще не нужно, если не хочешь. Но если захочешь — мы будем рядом. Мы прочитаем его вместе. Втроём. Хорошо? Эллера медленно подняла на неё заплаканные глаза. В них, помимо страха, впервые появилась крошечная искорка надежды. — А сейчас, — Ева решительно подошла и взяла Эллеру за руку, — хватит реветь. Иди к нам. Будем варить это дурацкое зелье. Четверо тупиц, наверное, справятся лучше, чем трое. Война с Томом Риддлом могла и подождать. Они сварили зелье — на удивление, на этот раз довольно сносное — и устроились на мягком ковре в гостиной. Женя научила всех глупой, но весёлой игре в ладоши, которая была популярна среди магглорождённых. И впервые Эллера была с ними, а не сидела одна в углу. Она улыбалась своей робкой, неуверенной улыбкой и иногда даже смеялась — тихо, испуганно, будто сама пугалась этого звука. Девочки относились к ней осторожно, стараясь не напугать. Она была такой хрупкой. Её форма всегда была новой, но вечно мятой, в пятнах от чернил или трав, будто она не замечала, что пачкается. Она вздрагивала от хлопнувшей двери и избегала смотреть в глаза, предпочитая рассматривать свои руки. А на её пальцах и ладошках было множество тонких белых шрамов. Во время игры Ева нечаянно коснулась её ладони. —Ой, прости, — сказала она, и её взгляд задержался на сети бледных полосок. — Откуда у тебя... это? Эллера мгновенно замолчала. Улыбка исчезла, она отдернула руку и снова сжалась в комок, словно ожидая удара. В комнате повисла неловкая тишина. —Ничего, неважно, — поспешно сказала Марьяна, пытаясь спасти ситуацию. — Давай лучше... — Мама, — тихо, почти шёпотом, прозвучало из угла дивана. Все замерли. Эллера не поднимала головы, она смотрела на свои шрамы, словно читая по ним историю своей жизни. —Мама... она болела. Голова у неё болела. Всё время. — Эллера говорила монотонно, без эмоций, как будто зачитывала скучный учебник. — Она злилась. Очень. Говорила, что я всё делаю не так. Что я тупая. И... била. Она замолчала, сглотнув ком в горле. —А потом... потом она заставляла меня колдовать. Говорила, что я должна научиться, должна стать настоящей волшебницей. Но у меня не получалось. Заклинания не слушались. И она... она заставляла меня направлять палочку на себя. Режущие заклятья. Чтобы я «прочувствовала мощь магии». Женя почувствовала, как у неё похолодели руки. Марьяна побледнела. Ева прикрыла рот ладонью. — Однажды... ей стало совсем плохо, — голос Эллеры стал ещё тише. — Она сказала, что я её прокляла. Что я ведьма, которая принесла в дом несчастье. И... и она попыталась сделать с собой то же, что заставляла делать со мной. Только это было очень сильное проклятие. Теперь она в Св. Мунго. Они говорят, она никогда не поправится. После этих слов в комнате воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Три девочки смотрели на свою четвёртую соседку, и всё, что раньше казалось им странным и нелепым, теперь сложилось в ужасающую, чёткую картину. И тогда Женя, не говоря ни слова, просто подвинулась к Эллере и обняла её за плечи.