Укусить змею

С тех пор в Жене будто проснулось благоразумие, дремавшее с тех пор, как Том начал свою странную войну. Что-то было в нём такое, что пробуждало худшее в людях — жгучую потребность доказывать, соревноваться, побеждать любой ценой, — и Женя не стала исключением. Но после истории с несуществующим артефактом это наваждение рассеялось. Она перестала обращать внимание на его колкие замечания на уроках. Если он бросал вызов, она просто пожимала плечами и отвечала ровно столько, сколько требовалось, без прежнего огня в глазах. — Кажется, мисс Риддл сегодня не в настроении для интеллектуальных баталий, — как-то раз язвительно заметил Том, когда она уступила ему право ответить на сложный вопрос по зельеварению. Женя лишь спокойно посмотрела на него и ответила просто: —Сегодня у меня нет настроения спорить, Риддл. Мир не рухнет, если ты будешь прав без моего участия. Она снова стала той спокойной, рассудительной Евгенией, которую все знали. Она по-прежнему много времени уделяла учёбе, но теперь не чтобы затмить Тома, а потому что ей это искренне нравилось. Она могла часами просиживать в библиотеке над книгами по древним рунам, увлечённо что-то чертя в пергаменте, и на её лице при этом была не сосредоточенная гримаса, а живой интерес. Марьяна и Ева были в восторге. —Ура! — радостно воскликнула Ева, влетая в спальню и видя, что Женя не корпит над учебниками, а просто болтает с Марьяной. — Наша Джина вернулась! Честно, я уже думала, тебя подменили! — Да уж, — ухмыльнулась Марьяна, — без твоих споров с Риддлом на уроках стало как-то тихо. Даже скучно. — Скучно? — фыркнула Женя, наконец-то позволяя себе расслабиться и улыбнуться. — Можете сами с ним поспорить, если хотите. Я пас. Приближались зимние каникулы, и в замке царило предпраздничное оживление. Все только и говорили, что о поездках домой, о подарках и семейных ужинах. Подруги с нетерпением ждали возможности увидеться с родными. — Мама обещала испечь моё любимое яблочное печенье! — мечтательно говорила Ева, укладывая вещи в сундук. —А мой папа, кажется, хочет подарить мне новую метлу, — делилась Марьяна. — Говорит, старая уже совсем разболталась. Их взгляды всё чаще невольно падали на Эллеру. Девочка сидела на своей кровати и безучастно смотрела в окно на метель за стеклом. Она, казалось, не планировала никуда уезжать. — Эллера, а ты? — осторожно спросила Женя. — Будешь ехать к родным? Та лишь пожала плечами, не отводя взгляда от снега. —Мама в больнице. Папа... где-то далеко. Писал, что работы много. Не вернулся, даже когда маму... когда это случилось. — Она замолчала, а потом добавила совсем тихо: — Есть тётя. Но она пишет, что у них тесно и шумно. Я тут останусь. В её голосе не было ни жалости к себе, ни грусти — лишь привычная, горькая покорность судьбе. У Жени сжалось сердце. Она посмотрела на весёлую суматоху подруг и на одинокую фигурку у окна. Две такие разные реальности. Но ещё больше мыслей крутилось у неё в голове о Томе. Он был сиротой. По крайней мере, так упорно сплетничали другие ученики. За всё время знакомства, несмотря на вынужденную близость и часы, проведённые в библиотеке, они обменялись парой десятков фраз, и ни в одной из них он не задал самый очевидный вопрос. «Риддл... — думала Женя, разглядывая узор на зимнем окне. — У нас одна фамилия. Маггловская. Разве тебя это не интересует? Не кажется странным?» Он, должно быть, знал, что она из маггловской семьи. Все об этом знали. Почему он ни разу не спросил? Сирота, разве он не должен цепляться за любую возможность найти корни, родню? Любого другого человека это бы заинтересовало. Но потом она вспоминала его холодный, надменный взгляд, его ярость при малейшем намёке на слабость или связь с кем-либо. «Зная Тома,— с грустью подумала Женя, — он, наверное, предпочёл бы быть один. Один — значит силён. Один — значит ничем не обязан. Никому». И в этом была своя страшная, одинокая правда. Мысли о Томе преследовали Женю с навязчивой, почти неприличной частотой. Особенно ночью, когда замок затихал, и в памяти всплывали образы из той злополучной ловушки. Она видела его снова — не идеального, холодного отличника, а того, каким он был в темноте: напуганного, но не сломленного. Он не плакал и не звал на помощь, как поступил бы, наверное, любой другой ребёнок. Он боролся. Яростно, отчаянно, как загнанный в угол зверь, который знает, что пощады не будет, и потому готов драться до конца. В его глазах горел не просто страх, а дикая, первобытная воля к тому, чтобы его страх не увидели, не использовали против него. И чем больше она об этом думала, тем яснее становилось: Том не был злым. Не в самом начале. Он был... одиноким. Совершенно, абсолютно одиноким. Брошенным в чужом и, наверное, пугающем его мире. Сиротой без семьи, без друзей, без угла, который можно было бы назвать своим. Он был у себя один. Во всём мире у него не было никого, на кого можно было бы положиться. Ни мамы, которая обнимет и скажет, что всё будет хорошо. Ни друга, который подставит плечо. Только он сам. И эта мысль была настолько чудовищной, что Женя почти физически чувствовала её тяжесть. И тогда его поведение обретало ужасную логику. Почему он так яростно рвался к силе? Почему так боялся показаться слабым? Почему ненавидел проигрывать? Потому что если он слаб — то он никто. А если он никто — то ему не на что опереться. Даже на самого себя. Его вера в себя была хрупким щитом, который защищал его от полного отчаяния. И он защищал этот щит с фанатичной, отчаянной яростью, потому что за ним не было ничего. Только пустота. Он не мог допустить, что был никем, потому что тогда рушилось бы всё. Вся его личность, всё его существование держалось на этой хлипкой конструкции: «Я особенный. Я лучший. Я могу всё сам». И её соперничество, её успехи — они были не просто досадной помехой. Они были угрозой этому хрупкому равновесию. Каждый её верный ответ был намёком на то, что он не уникален. Каждая её победа — напоминанием, что он не всемогущ. Женя лежала в постели и смотрела в тёмный полог. Гнев и обида на Тома потихоньку таяли, сменяясь сложным, щемящим чувством понимания и... жалости. Да, именно жалости. Но не той унизительной жалости, которую он так ненавидел, а горького сожаления о том, каким одиноким и твёрдым, как лёд, должно было быть его сердце, чтобы выжить в таком одиночестве. Она повернулась на бок, к спящим подругам, слыша их ровное дыхание. У них были дома, куда можно было вернуться. У неё самой была мама, которая ждала её на каникулы. А у Тома не было ничего. Только его гордость и его ярость. На следующий же день Женя позабыла о своей ночной жалости. Увидев Тома в коридоре, она, движимая внезапным порывом, сделала шаг ему навстречу. — Том, подожди… — начала она, но он прошёл мимо, словно не заметив её. Не просто проигнорировал, а словно стёр с лица земли своим ледяным, абсолютным безразличием. Всё тёплое, сочувственное настроение моментально испарилось, сменившись обидой и злостью. —Ну и прекрасно! — проворчала она себе под нос, сжимая книги. — Сиди в своём одиночестве, если тебе так больше нравится! Она раздражённо нашла своих подруг в гостиной Гриффиндора, где те раскрашивали иллюстрации в учебнике по зельеварению. —Представляете? Я попыталась… ну, просто поговорить с ним по-человечески! А он сделал вид, что меня не существует! — выпалила она, плюхаясь в кресло у камина. Марьяна лишь покачала головой, не отрываясь от своего шедевра — она пририсовывала профессору Слизнорту огромные усы и монокль. — Никогда мне не понять эту вражду между вами. Риддл же со всеми так мил... — Мил?! - возмутилась Женя. — Да забудь ты о нём, Джина! — вмешалась Ева, бросая в Джину смятый листок пергамента. — Смотри, что происходит за окном! Женя повернулась к высоким арочным окнам и ахнула. С неба густо падал первый снег — крупный, пушистый, застилавший собою территорию замка и чёрную гладь озера. Всё превращалось в сверкающее белое покрывало. В тот же миг дверь в гостиную распахнулась, и влетел их однокурсник, румяный и весёлый Гриффиндорец по имени Арчибальд Алдер. —Эй, народ! Снег! Кто на улицу? Снежки, надо воспользоваться, пока Филч не объявил это вне закона! Идея была подхвачена мгновенно. Через пять минут они, натягивая мантии и шарфы, уже толпились у портрета Толстой Дамы. —Эллера! — позвала Джина, замечая, как та тихонько пробирается к лестнице в спальни. — Идёшь с нами? Девочка остановилась, с недоверием глядя на шумную ватагу. —Я… я не умею в снежки, — пробормотала она. — Никто не умеет! — радостно крикнул Арчи, уже надевая варежки. — Главное — кидать сильно и целиться в Слизеринцев! Шутка! — добавил он, увидев строгий взгляд Марьяны. — Мы тебя научим! — ободряюще улыбнулась Ева, беря Эллеру за руку. — Это же весело! Вскоре они уже носились по заснеженному двору, смеясь и крича. К ним присоединились и другие однокурсники — весёлый и неуклюжий пуффендуевец Каспер Керн и пара девчонок из Когтеврана. — Гриффиндор, стройся! — скомандовал Арчи, сгребая снег в руках. — Защищаем замок от… кого? От Пуффендуя! Прости, Каспер! — Ничего! — засмеялся тот. — Зато мы атакуем с фланга! За Пуффендуй! Снежные комья полетели в воздухе. Эллера поначалу робко стояла в стороне, но потом Ева аккуратно швырнула маленький снежок ей прямо в руку. —Вот, держи! Теперь кидай в Арчи! Он самый громкий! Эллера неуверенно замахнулась и бросила. Снежок пролетел метр и развалился. Но на её лице появилась первая за долгое время настоящая, живая улыбка. — Попадание! — завопил Арчи, падая в сугроб с драматическими стонами. — Я ранен! Мне нужна помощь! Джина, спасай! Женя, хохоча, запустила в него ещё одним снежком. —Вот тебе помощь! Держи! Они бегали, кричали, падали в сугробы, их щёки горели от мороза и смеха. В этот момент не было ни соперничества, ни обид, ни тёмных мыслей. Был только хрустящий под ногами снег, холодный воздух, обжигающий лёгкие, и радость простой, беззаботной игры. И даже тихая Эллера, вся раскрасневшаяся, наконец-то перестала быть просто странной соседкой, а стала одной из них — такой же весёлой и счастливой девочкой с снежком в руке. *** Женя вспомнила о своих ночных размышлениях про их с Томом общую фамилию только в последний день перед каникулами. И случилось это потому, что произошло нечто невиданное — ей даже пришлось ущипнуть себя, чтобы проверить, не спит ли она. Но обо всём по порядку. Она, конечно же, заболела после бурной игры в снежки. На следующее утро у неё поднялась температура, и добросердечная мадам Помфри, покачав головой, напоила её терпким бодроперцовым зельем и уложила на кушетку в больничном крыле. Весь день Женя провела в жару, её бросало то в жар, то в холод. Только глубокой ночью жар спал, и она пришла в себя, лежа в тишине и прислушиваясь к скрипущим за окном ветвям игрушечного леса. Именно тогда она услышала тихие, сдержанные звуки слева от себя — кто-то ворочался и подавленно вздыхал. Ведомая внезапным любопытством, она приподнялась на локте и осторожно заглянула за белую полотняную перегородку. На соседней кушетке по невероятной случайности лежал Том. Он тоже не спал. Его тёмные глаза, казавшиеся ещё глубже на фоне бледного лица, встретились с её взглядом — враждебным, колючим, как всегда. — Ты чего тут? — тихо, почти шёпотом, спросила Женя. — Отвали, уродина, — сипло ответил он и резко отвернулся к стене. Но ей не нужен был его ответ, чтобы всё понять. Его снова побили ребята из Слизерина. Это было очевидно. Он лежал, укутанный в простыни, но Женя могла разглядеть полосу пластыря на его скуле, белую повязку на запястье и тёмные, сине-багровые синяки, проступающие из-под рукава пижамы. И конечно же, Женя была абсолютно уверена, что тихие стоны, доносящиеся из-за других перегородок, издавали именно те слизеринцы — те, что напали на Тома. Потому что Том не был из робкого десятка. Он всегда давал сдачи вдесятеро сильнее, чем получал сам. Она знала это. Те парни, что напали на них в начале семестра, на следующий же день все до одного оказались в больничном крыле — и у всех у них волшебным образом… пропали рты. Надолго и наглядно. Женя молча смотрела на его спину, на затылок с иссиня-чёрными волосами, на напряжённые плечи. И в её взгляде не было ни страха, ни осуждения — лишь странное, горькое понимание. Понимание бесконечной войны, которую он вёл в одиночку. Том лежал неподвижно, не оборачиваясь, но и не говоря ей больше, чтобы она убиралась. Вдруг Том заговорил. Его голос, тихий и хриплый, прозвучал в ночной тишине как выстрел. Женя не могла вспомнить, чтобы он никогда начинал с ней диалог первым. Это было настолько шокирующе, что она на мгновение замерла. — Послушай… — он говорил в стену, не оборачиваясь. — Ты… У меня есть предложение. — Какое? — Джина выдавила из себя, её сердце бешено заколотилось от неожиданности. — Мне нужно, чтобы ты узнала кое-что. — Он помолчал, подбирая слова. — У нас одна фамилия. Узнай, кто был моим отцом. В приюте мне сказали, что меня назвали в честь него. Том Риддл. Узнай об этом. Он должен быть мёртв, иначе он бы искал меня. Может, у тебя есть мёртвые родственники… В его голосе не было просьбы. Это было холодное, деловое предложение. И это задело её ещё сильнее. — И в чём заключается предложение? — подчеркнула она, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Что ты вообще можешь дать мне взамен? Она была готова помочь ему — всем сердцем готова! — но он сам начал этот разговор с позиции сделки. Том резко перевернулся и посмотрел на неё. Его глаза в полумраке горели тёмным огнём. —А чего ты хочешь? — выдохнул он, словно эти слова обжигали ему губы. Женя задумалась. Чего она могла хотеть от него? Не быть врагами? Чтобы он перестал её ненавидеть? Это звучало так наивно. —Не знаю… — пробормотала она. — Давай… Ммм… Давай ты просто будешь должен мне одну просьбу? Однажды я её озвучу, а ты выполнишь. Том снова нахмурился, его лицо исказила гримаса отвращения. —Ну уж нет. Я не буду в долгу. Ни перед кем. А уж тем более перед тобой. Вдруг ты попросишь что-то не то. Я не согласен на такую непонятную сделку. Женя возмутилась до глубины души. Её доброе настроение испарилось. —Ты обалдел? — прошипела она, забыв о тишине. — Тебе нужна моя помощь или нет? Я же не прошу ничего плохого! — Забудь. — вдруг резко и окончательно сказал Том. Он снова отвернулся, отгораживаясь от неё стеной холодности. — Без тебя обойдусь, уродина. — Чтооооо?! — выдохнула она, ошеломлённая его резкостью. Она с силой плюхнулась обратно на подушку, вся дрожа от обиды и злости. Неблагодарный, высокомерный, чёрствый эгоист! Пусть подавится своим горем и своим одиночеством! Но чем дольше она лежала в темноте, прислушиваясь к его ровному, слишком нарочито спокойному дыханию, тем больше ярость сменялась горьким сожалением. Она представила его в приюте. Мальчика, который носит имя незнакомого человека. Мальчика, который уверен, что его отец мёртв, потому что иначе он бы его искал. Она хотела помочь ему. Очень. Просто протянуть руку, не ожидая ничего взамен. А он… он не мог даже этого принять. Не мог позволить себе быть кому-то должным. Его гордость была крепче каменных стен Хогвартса. И она пожалела, что не сказала просто: «Хорошо, Том. Я узнаю». Просто так. Без условий. Потому что это было бы по-гриффиндорски. И по-человечески. Но момент был упущен. И теперь между ними снова повисла тяжёлая, непробиваемая стена. А у неё в голове засела навязчивая мысль, от которой теперь было не отмахнуться: Том Риддл-старший. Кто ты?