Укусить змею

Несмотря на всю свою гриффиндорскую смелость, Женя всё никак не могла решиться на разговор с Томом. И чем дольше она откладывала, тем пристальнее начинала за ним наблюдать. И то, что она увидела, заставило её по-настоящему задуматься. Она заметила то, что, наверное, было очевидно всем, кроме неё самой. Том Риддл был… идеальным учеником. Со взрослыми — почтителен и умен, его глаза светились искренним (как казалось) интересом, когда он разговаривал с профессорами. С другими учениками — мил и дружелюбен, всегда готов помочь с трудным заклинанием или подсказать страницу в учебнике. Если его задирали, он никогда не опускался до грубости при всех, предпочитая сохранять гордое, немного печальное достоинство, вызывавшее симпатию у окружающих. А если обижали кого-то другого — Том всегда первый вступался, его бархатный голос звучал твёрдо и убедительно. Все, наверное, считали его ангелом, сошедшим с небес. Идеальным джентльменом из Слизерина. Единственным человеком во всём Хогвартсе, с кем Том вёл себя откровенно ужасно, была она, Женя. Он не скрывал этого. Его колкие замечания на уроках, его ледяные взгляды в коридорах, его презрительное «уродина», брошенное так, что могли услышать другие, — всё это было адресовано только ей. Он будто надевал маску приветливости для всего мира, а перед ней срывал её, показывая своё истинное — злое, надменное — лицо. Это открытие обижало её даже сильнее, чем если бы он был груб со всеми подряд. Почему именно она? И тут в её сердце закралась странная, маленькая мысль. Какая-то часть её, о которой было даже стыдно думать, вдруг захотела простой вещи: чтобы он улыбнулся ей так же, как улыбался профессору Слизнорту. Чтобы предложил помощь с тем же искренним видом, с каким объяснял что-то их сокурснику из Пуффендуя. Но почти сразу же за этой мыслью приходила другая, горькая и трезвая. Ведь эта его улыбка — притворство. Внутри этого «идеального» мальчика скрывался маленький, злобный гремлин, который мстил своим обидчикам, лишая их ртов, и смотрел на мир с холодной ненавистью. И если бы он вдруг стал относиться к ней хорошо, разве это могло бы быть настоящим? Нет. Это была бы всего лишь ещё одна, более хитрая маска. И Женя бы это знала. И от этого фальшивого внимания стало бы только хуже. Она поймала себя на том, что смотрит на него через весь Большой зал. Он о чём-то тихо и увлечённо говорил с Профессором Флитвиком, и на его лице играла та самая, чарующая улыбка. А потом его взгляд скользнул по залу, встретился с её — и мгновенно стал пустым и колким, как укол ледяной иглой. Женя вздрогнула и опустила глаза в тарелку. Нет, она не хотела его фальшивых улыбок. Она молча доела и ушла из Большого Зала. Лёжа на своей ало-золотой кровати, завешанной тяжёлыми балдахинами, она пыталась избавиться от этих мучительно-навязчивых мыслей. У первого курса гриффиндора не было ни одного занятия после обеда, а её соседок, как на зло, не было в комнате, чтобы отвлечь её хоть чем то. Конечно, Женя всё прекрасно понимала. Том относился к ней так ужасно не потому, что она была какой-то особенной. А потому, что она была единственной, кто видел его слабым. Она видела его избитым, испуганным, униженным в той дурацкой ловушке. Она слышала, как он, стиснув зубы, просил её о помощи — помощи, в которой он отчаянно нуждался, но которую ненавидел всем своим существом. Он ненавидел её, потому что не мог стереть из её памяти это воспоминание. Она была живым доказательством его уязвимости, и единственный способ справиться с этим для него — было попытаться её уничтожить, растоптать, заставить исчезнуть. И в этот момент Женя осознала главное различие между ними. Том ненавидел правду, которая делала его уязвимым. Он предпочитал прятаться за ложью своего идеального фасада. А она… она презирала ложь. Для неё правда, какой бы горькой она ни была, всегда была лучше сладкого обмана. И поэтому она не имела права скрывать от него правду об его отце. Как бы он ни отреагировал, как бы больно ему ни было — он должен был знать. Это была его история, его кровь. Прятать её от него было бы самой большой ложью. Мысль о том, что она всё это время вела себя как трусиха, вдруг показалась ей отвратительной. Она мямлила, отступала, позволяла ему срывать разговор одним ядовитым взглядом. Что это было? Неужели она, Евгения Риддл, которая могла лицом к лицу встретиться с шестерыми задирами и починить сломанную метлу, боялась одного колючего мальчишки? «Хватит, — сказала она себе твёрдо, поднимаясь с кровати. — Хватит вести себя как слабачка. Пора взять себя в руки». Она не была слабой. И не собиралась ею становиться. Она найдёт Тома и выложит ему всё. Прямо, честно, глядя в глаза. Пусть он злится, пусть ненавидит — но он услышит правду. Решительно расправив плечи, она вышла из гриффиндорского общежития, полная непоколебимой решимости. Её план был прост: обыскать библиотеку, а если его там нет, пройти по всем укромным уголкам, где он мог прятаться. Но у реальности, как это часто бывает, были на этот счёт свои планы. Она уже направлялась к библиотеке, когда из-за поворота донёсся знакомый, ненавистный голос. — Ну что, Риддл? О чем задумался? Как твой папочка-маггл, небось, свиней пасёт? — Эйбрик, высокий и костлявый слизеринец, со своими прихвостнями блокировал путь Тому прямо в оживлённом коридоре. - Ах, да. О чем это я, у тебя нет папочки, ты же сирота. Том стоял, выпрямившись, с каменным лицом. Он не отвечал, лишь смотрел на Эйбрика с таким ледяным презрением, что того, казалось, это злило ещё больше. Вокруг них начинали собираться ученики, и Том, конечно же, не мог себе позволить ответить на его оскорбления. — Слышишь, он меня игнорирует! — фальшиво возмутился Эйбрик, обращаясь к своей группировке. — Надо бы преподать урок невоспитанному грязнокровке. Женя замерла. Том, как всегда, притворялся и терпел оскорбления Эйбрика. Но на этот раз что-то щёлкнуло у неё внутри. Она не могла пройти мимо. —Эй, Эйбрик! — крикнула она, решительно подходя ближе. — Нашёл кого обижать? Один на один слабо? Или только толпой нападаешь? Эйбрик обернулся и скривился в ухмылке. —О, посмотрите, кто пришёл! Риддлша вторая! Прибежала выручать своего жениха? — Оставь его в покое, — сквозь зубы сказала Женя, сжимая кулаки. Она не была драчуньей, но готова была дать отпор. — А что ты мне сделаешь? — Эйбрик презрительно фыркнул и толкнул Тома в плечо. Это было последней каплей. Женя, не помня себя от ярости, рванула вперёд и оттолкнула Эйбрика. Тот, не ожидая такого, отлетел к стене. — Ты чего, психованная?! — взвизгнул он. Началась потасовка. Кто-то из слизеринцев дёрнул Женю за волосы, она в ответ попыталась подсечь ему ноги. Но самое страшное произошло не это. Том, до сих пор стоявший в стороне, вдруг изменился в лице. Его идеально сохраняемое спокойствие треснуло. Унижение от того, что за него дралась девчонка, да ещё и гриффиндорка, видимо, перевесило все расчёты. Его лицо исказила чистая, не сдерживаемая более ярость. — Я не нуждаюсь в твоей защите! — прошипел он, обращаясь к Жене, но его гнев был направлен на обидчиков. Он вскинул палочку, и в воздухе запахло озоном. Это стало сигналом. Из соседних классов и гостиных посыпались ученики. Увидев, что их первокурсницу обижают слизеринцы, старшие гриффиндоры ринулись в бой. Слизеринцы-старшекурсники, естественно, не остались в долгу. Коридор превратился в поле битвы. Летели не только кулаки, но и первые, пока ещё слабые, но уже опасные заклинания: «Флиппендо!», «Локомотор Мортис!», «Левикорпус!». Световые вспышки слепили глаза, кто-то уже висел под потолком вниз головой. И тут у Жени будто все похолодело внутри. Она увидела, как ярко-красное заклятие, пущенное кем-то из старшеклассников, угодило Тому прямо в плечо. Он рухнул на колено, схватившись за рану, но не издал ни звука, который мог бы выдать его боль. С его лица исчезла вся надменность, осталось только это странное, пугающие выражение, которое не выражало ничего, но Женя точно знала, что Том сейчас может сделать что-то ужасное. В этот миг в коридоре появились две фигуры. Профессор Слизнорт, запыхавшийся и испуганный, и профессор Дамблдор, чьё лицо было спокойно, но глаза горели холодным огнём. — ХВАТИТ! — его голос не был громким, но он прозвучал так, что у каждого в ушах зазвенело. Дамблдор не достал палочку. Он просто поднял руку и щёлкнул пальцами. И всё замерло. Все летящие заклинания повисли в воздухе, как стеклянные стрелы, замерли на полпути. Все ученики, замахнувшиеся для удара или бегущие в атаку, застыли на месте, словно вкопанные. В коридоре воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. Мощь, исходившая от Дамблдора, была не грубой и разрушительной, а ужасающе точной и всеобъемлющей. Он одним движением усмирил целую бурю. — Позор, — тихо, но чётко произнёс Дамблдор, обводя ледяным взглядом замерших учеников. — Позор вам всем. Деканы разберутся со своими. Раненых — в больничное крыло. Немедленно. Заклинание рассеялось. Студенты, понурив головы, стали расходиться под строгим взглядом преподавателей. Женя, отряхиваясь, тут же бросилась к Тому. Он был бледен, из-под руки, которой он сжимал плечо, сочилась кровь. И при этом он уже направился в сторону подземелий, даже не собираясь пойти в больничное крыло. —Дай я тебя отведу к Помфри… —Не трогай меня! — вырвалось у него, но голос был слабым. Он попытался вырваться и пойти в сторону подземелий, но пошатнулся. Женя, не слушая его протестов, с силой, которой сама от себя не ожидала, подхватила его под руку и почти потащила по коридору. —Молчи и иди! Ты истекаешь кровью, дурак! В больничном крыле мадам Помфри, увидев их, лишь цокнула языком. —Опять вы? — вздохнула она, но её руки уже деловито задвигались, доставая бинты и зелья. — На койку, мистер Риддл. И никуда с неё до моего разрешения. Вы, мисс Риддл, мне не мешайте. Она наложила повязки, заставила Тома выпить какого-то розового зелья и, отгородив его ширмой, ушла к другим пострадавшим. Женя осталась стоять посреди палаты, вся в синяках и с разодранными костяшками пальцев, тупо смотря на закрытую ширму, пока Мадам Помфри не выгнала её из больничного крыла, обработав её ушибы. *** Поздним вечером, когда замок погрузился в сон, а лунный свет ленивыми пятнами лежал на каменном полу, Женя осторожно прокралась в больничное крыло. Воздух был густым и неподвижным, пахло целебными травами и тишиной. Том лежал на койке, отвернувшись к стене. Но по напряжённым контурам его плеч было ясно — он не спал. Синяк под глазом за ночь расцвёл мрачным, сине-багровым пятном. — Я знала, что ты не спишь, — тихо сказала Женя, останавливаясь в шаге от кровати. Он медленно перевернулся. Его лицо в лунном свете было бледной маской, но глаза — два угля — прожигали её насквозь. —Чего тебе надо, уродина? — его голос был хриплым и плоским, как будто выдавленным из себя. — Пришла полюбоваться? Без твоей «помощи» я бы справился. Твой визг только всё испортил. Но в его словах не было прежней ядовитой силы. Слышалась лишь бесконечная, копившаяся годами усталость. Усталость от вечной войны. Женя молча пододвинула табурет и села. Она взяла со тумбочки забытый мадам Помфри флакон с обезболивающим. —Держи, — просто сказала она, протягивая склянку. — Тебе же больно. Том смерил фласкон подозрительным взглядом, затем резко выхватил его из её рук, отпил большой глоток и с силой поставил обратно. —Говори и уходи. Женя глубоко вдохнула, собираясь с духом. Она смотрела не на него, а на свои руки, лежавшие на коленях. —Я узнала. Про твоего отца. Тома Риддла-старшего. Воздух в палате словно загустел. Том замер, превратившись в статую. Маска безразличия треснула и осыпалась, обнажив голодное, дикое внимание. Он не дышал, весь превратившись в слух. — Он не погиб, — выдохнула Женя, поднимая на него глаза. — Он жив. И он… мой дядя. Твой отец — родной брат моего отца. И она выложила всё. Про родовое поместье. Про безумие, в которое он погрузился. Про женщину-волшебницу, его мать, которая любовным зельем приворожила маггла. И о том, что теперь Том-старший больше всего на свете боится и ненавидит магию. Том слушал, не шелохнувшись. Но по его лицу пробегали тени — удивление, гнев, горькое понимание. Когда она замолчала, тишина стала оглушительной. Казалось, можно было услышать, как стынет во рту выпитое зелье. — Так значит, — наконец прошептал он. Его голос был тихим, острым и страшным, как осколок стекла. — У меня есть отец. И он предпочёл сойти с ума, лишь бы не знать о своём сыне. Маггл. — Он с ненавистью выплюнул это слово. — А моя мать… была настолько никчёмной колдуньей, что не смогла даже удержать привороженного мужа. Какая ирония. Он резко отвернулся к стене, отрезав себя от неё. —Убирайся. Сейчас же. Но Женя не сдвинулась с места. Она видела, как сжались его плечи, и понимала — эта ярость была последним бастионом, крепостью, которую он выстроил против невыносимой боли. Оставить его сейчас одного с этой правдой было бы неправильно. Том не стал её дальше прогонять. Она сидела молча, просто находясь рядом, пока его ровное, притворно-спокойное дыхание не выдало, что он уснул, или просто достаточно хорошо притворился.