По следу саламандры

Сальт и Анвин провели в поселении несколько дней. Наёмник почти не вставал с кровати, мучаясь от головокружения и боли в ребрах. Мальчик предпринял несколько попыток уговорить господина на лекаря, но в ответ Сальт только огрызался и велел ребенку уйти прочь, оставив его в тишине. Как только Сальт смог сесть в седло, они двинулись дальше в сторону форта. Лошади шагали неспеша, а наёмник, сидя в седле, болезненно привился от каждого неровного шага скакуна, и держался за правый бок рукой, надеясь, что от этого ему станет легче. Он не первый раз крепко получал по голове и знал, что нужно перетерпеть тошноту. Противная слабость, словно свинцом, ложилась ему на плечи, но он упорно двигался вперед, зная, что у него осталось не так много времени, чтобы добраться до Ньерта. Анвин переживал за своего господина и видел, что он мучается не только от боли, но и от своих внутренних переживаний, но мальчик никак не решался потревожить наёмника. Остановившись на отдых у небольшого озера, Сальт неуклюже слез с Рябчика и, передав повод ребенку, отправил его разгрузить скакунов и разбить лагерь. Аккуратно присев на корточки, Сальт запустил ладони в прохладную воду и окатил лицо. Несмотря на то, что погода стояла дождливая, наёмник почувствовал непреодолимое желание искупаться. Скинув с себя всю одежду, кроме нижнего белья, он бросил взгляд на отчётливо видный бордово-фиолетовый кровоподтек в области печени и уже успевшие по бледнеть гематомы слева на рёбрах. Аккуратно надавив пальцами на поврежденный бок, Сальт почувствовал стреляющую боль и, находясь будто под гипнозом, стал давить ещё сильнее, пока в глазах не начало темнеть. Встреча, произошедшая с ним несколько дней назад, будто сломала что-то внутри, и Сальт не мог понять, почему все вокруг перевернулось с ног на голову. Сначала ему было просто больно физически, а потом, когда голова начала проясняться, он почувствовал боль иного характера, эмоциональную и более сильную как бы не старался наёмник, захлестнувшая его аппетит не делала отступать. И, виной этому была не горечь поражения, не презрение, а ненависть к самому себе от того, что он позволил в угоду своим амбициям издеваться над ребёнком и, более того, сам получал от этого удовольствие. Тряхнув головой, наёмник поднялся и, задержав дыхание, опустился в холодную воду. В секунду по телу пробежала лёгкая судорога от холода, но Сальт не спешил вылезать. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, он нырнул с головой, а потом вылез на берег и улегся на спину. Тело дрожало и, одновременно, будто горело изнутри. Дождавшись, когда господин вылезет на берег, Анвин подобрал разбросанные вещи и аккуратно уложил их рядом с наёмником. Присев рядом, мальчик заметил, что на левой ноге Сальта, в районе голени была намотана повязка. Мокрая ткань сползла, обнажая застарелый ожог неправильной формы. Анвин не раз обжигался, когда учился гончарному искусству, но, по своим наблюдениям, он замечал, что обычные ожоги часто округлые, а этот был больше похож на клеймо, которое ставят скоту. - Господин, можно спросить? - Чего тебе? – Сальт не повернул головы и продолжил смотреть вверх. - Что такое у Вас на ноге? - Не твоего ума дело, - наёмник слегка тряхнул ногой, вспомним, что забылся и не снял повязку. - Простите. - Уйди, займись костром, - Сальт резко поднялся и поспешил одеться, прикрывая рукой ожог. Анвин ещё раз посмотрел на господина и, наткнувшись на грозный взгляд, поспешил собрать хворост. Мальчик довольно быстро смекнул, какие ветки нужно собирать для запала, как складывать основу, чтобы она горела дольше, и какой валежник будет выделять более яркое пламя. Раньше его пугала одна только мысль о том, что он может остаться в лесу один, а теперь, когда он в два счета может соорудить более или менее пригодное место для ночевки, ему стало даже интересно, как долго он сможет путешествовать один. Слыша, как Анвин копошится у него за спиной, Сальт продолжал сидеть у воды. Рубашку он так и не надел, вечерняя прохлада пробежалась по его лопаткам, вызывая легкую дрожь. Он рассеяно водил пальцами по застарелого ожогу, раз за разом обводя контур шрама. Зажмурившись, он на секунду вызвал в своей голове сцену прошлого, но потом, резко тряхнул головой, развеял возникшую в его сознании страшную картину. Странно, наёмник никогда не говорил ни с кем о том, что произошло. Все подробности знал только его благодетель, потому что сам, от части, являлся тому свидетелем. Возможно, подумал Сальт, мальчику можно рассказать правду, частично. Может быть, тогда Сальт перестанет терзать себя чувством вины, когда приоткроет свои истинные мотивы. Анвин старательно устанавливал рогатины для котелка, когда на плечо ему легла рука господина. Мальчик насторожился, такой жест был не свойственным наёмнику. Обернувшись через плечо, Анвин встретился взглядом с господином, отметив, что то все еще без рубашки. - Господин, садитесь к костру. Уже прохладно. - Да, - Сальт повёл плечами и, придерживая рукой бок, аккуратно устроился на лежащем у кострища бревне. - Что-то случилось? У Вас странный вид, - помня недавнюю вспышку гнева, мальчик старался аккуратно подбирать слова. - Да. Я хочу ответить на твой вопрос, - Сальт вытянул вперед левую ногу и закатали штанину до колена. Мальчик с любопытством уставился на ожог, который очертаниями напоминал ящерицу. Задержав взгляд на несколько секунд, Анвин опомнился, и отвернулся, ожидая, что наёмник сейчас отвести ему затрещину за чрезмерное любопытство. - Можешь смотреть, - Сальт повернул ногу ближе к костру, чтобы на рисунок попадало больше света, - это не для того, чтобы удовлетворить твое любопытство. Это будет еще одним уроком от меня. - В чем урок, господин? - В том, что люди, которых ты встречал и ещё встретишь в своей жизни, жестокие. Особенно, такие, как я. - Господин, вы не правы. Вы же взялись меня учить и, когда эти… эти… ну, вы поняли, о ком я говорю, хотели меня обидеть, заступились за меня. Вы не такой. - Ты ещё совсем наивный ребенок, - Сальт легко потрепал мальчика по волосам, на секунду удивившись этому проявлению чувств, - Если бы я был действительно хорошим, я бы не взял тебя с собой. Этот шрам я получил ещё совсем ребёнком, когда всю мою семью убили у меня на глазах. А потом, спустя много лет, сам стал таким же наёмником, как и эти выродки. Так что, я не лучше, чем они. - Господин, все же ещё можно поменять. Давайте не пойдем в это Ваш форт. Мы найдём моих родителей и, будьте уверены, узнав, какой Вы человек, они согласиться приютить Вас в нашем большом доме. Папа научит Вас ловить рыбу, ходить на вёслах. Я буду делать самые лучшие горшки, а мама… - Хватит, - Сальт резко оборвал замечтавшегося ребенка и принялся управляться с котлом, - я иду своим путём и пройду его до конца, это не обсуждается, тем более с тобой. - Но, почему Вы так хотите туда идти? Там же война. Вдруг Вас там покалечат? Я не хочу, чтобы с Вами что-то случилось. - Мои мотивы тебе не понять. И рассказывать о них я не собираюсь. Во всяком случае, не сейчас. Остаток вечера путники провели в молчании, изредка поглядывая друг на друга. Анвин терялся в догадках, от чего наёмник вдруг решил рассказать ему про свой шрам? А потом он вспомнил свои слова о войне, и впервые по-настоящему испугался, что они могут стать реальностью. Раньше, этот, как казалось на первый взгляд, жуткий тип, вызывал в мальчике только чувство опасности и неприкрытой неприязни, а теперь ему было страшно подумать, что господин может покинуть его или умереть. А что тогда будет делать Анвин? Когда останется совсем никому не нужным ребенком. Сальт чувствовал, что его разговор с ребенком, словно снял удавку с шеи. Анвин так искренне говорил о том, что готов впустить его в свою семью, что наёмник невольно ощутил давно забытое, загнанной им подальше чувство неподдельной привязанности. Так могут чувствовать только наивные дети, ещё не знающие жизнь с другой стороны. Когда-то Сальт сам искрится любовью, называл отцом человека, подарившего ему надежду и возможность прожить эту жизнь достойно. А потом… Потом все оборвалось в моменте, одним сказанным словом, одним бегством и одним бесконечно упрямым бараном, готовым разрушить все, ради мести. Да, теперь этот баран зашел уже очень далеко, слишком много крови на руках за пять лет. Слишком толстая стена, разрушить которую, Сальт уже и не надеялся. И, даже сейчас, когда у него появилась какая-никакая ответственность за другого человека, Сальт не был готов переступить через свой эгоизм и отказаться от мести, которую он планирует.