Искры среди пепла

Напряжение в выручай комнате витало в воздухе, густое, как смог. Кассиопея и Гарри застыли, глядя на карту Мародёров в руках профессора. Его лицо было бледным, а в глазах бушевала буря из неверия и какой-то странной, старой боли. — Профессор, мы… — начал Гарри, но Люпин поднял руку, веля ему молчать. Его взгляд был прикован к карте. —Откуда у вас это? — его голос был тихим и опасным. — Эту карту… мы с друзьями сделали её очень давно. Она должна была быть уничтожена. — Её… мне дали Фред и Джордж, — выпалил Гарри. — В прошлом году они нашли её в ящике с конфискованными вещами Филча и отдали мне, чтобы я мог… э-э… ходить в Хогсмид. Люпин закрыл глаза на мгновение, и по его лицу пробежала тень. Казалось, он мысленно ругал себя за какую-то оплошность. —Близнецы Уизли… да, на них это похоже, — он прошептал больше для себя. Потом его взгляд снова стал острым. — Но это не объясняет ваших слов, Кассиопея. Почему вы спросили о Питере? Почему сказали, что он может быть жив? Касси почувствовала, как кровь отливает от её лица. Она не могла выдать Гарри, не могла рассказать про тайные встречи и слежку. —Я… я просто думала вслух, — слабо прошептала она. — После нашего разговора… я не могла перестать думать об этом. Это была просто безумная догадка. Люпин смотрел на неё долгим, пронизывающим взглядом, словно пытаясь прочитать её мысли. Казалось, он колеблется между гневом и отчаянием.

***

Из выручай комнаты Кассиопея выпорхнула, словно ошпаренная. Его бледное, искажённое паникой лицо стояло перед её глазами. Его реакция на её неосторожные слова была не реакцией на бредовую идею — это был испуг человека, которого загнали в угол. Он знал. Он знал, что Питер Петтигрю может быть жив. Но почему он молчал? Мысли путались, сердце бешено колотилось. Она не могла ни с кем говорить, никого видеть. Ей нужно было спрятаться. Единственное место, где она могла найти хоть каплю утешения — это их с Анджелиной комната в гриффиндорской башне. Она влетела внутрь и замерла, прислонившись спиной к двери. Анджелина, сидевшая на кровати с книгой по теории полётов, тут же подняла на неё встревоженный взгляд. — Касс? Что случилось? Ты белая как полотно. Кассиопея молча покачала головой, сжав кулаки, чтобы они не дрожали. Слёзы, которые она сдерживала перед Люпиным, теперь подступили к горлу комом. — Я не знаю, что делать, Анджи, — её голос сорвался на шёпот. — Всё перевернулось с ног на голову. Она рухнула на свою кровать, и слова хлынули из неё потоком — всё, что она боялась признаться даже самой себе. Сомнения в виновности отца. Ужасающие догадки. И его, Фреда, с его упрямой верой в неё, которая и пугала, и согревала одновременно. — Я чувствую себя такой потерянной, — призналась она, смотря в потолок. — Я всю жизнь ненавидела его, Анджи. Ненавидела его имя, свою кровь, всё, что со мной связано. А теперь… а теперь я боюсь поверить. Потому что если я поверю, что он не виноват, и окажется, что это не так… я просто не переживу этого. Кассиопея не говорила об отце, о прошлом, о своих чувствах. Этот момент признания был для них чем то необычным. Анджелина молча слушала, не перебивая. Потом подошла, села рядом и обняла её за плечи. — А что насчёт Фреда? — мягко спросила он, легко переводя тему чтобы смягчить обстановку — Я вижу, как он смотрит на тебя. И я вижу, как ты на него смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Касси закрыла глаза. —Он… он как солнечный зайчик в тёмной комнате. Яркий, тёплый, невероятный. И я боюсь, что если сделаю шаг навстречу, то потушу его своим мраком. Или того хуже — моё проклятое прошлое навредит ему. — Эй, — Анжелина аккуратно потрясла её за плечо. — Ты говоришь о Фреде Уизли. О том, кто в семь лет попытался заставить своего плюшевого единорога летать и в процессе чуть не спалил весь курятник. Его ничем не напугаешь. А что до прошлого… — она вздохнула. — Мы все родом откуда-то. Вот скажи мне, я что, должна винить Джорджа в том, что его брат ведёт себя как полный идиот и влюбляется в самых сложных девушек на свете? Касси фыркнула сквозь слёзы. —У вас с Джорджем… всё серьёзно? Анжелина улыбнулась, и на её смуглых щеках выступил лёгкий румянец. —Мы просто наслаждаемся моментом. Он смешной, он заставляет меня смеяться, и он не пытается меня изменить. Иногда этого достаточно. И знаешь что? Иногда и тебе стоит просто разрешить себе быть счастливой. Хотя бы ненадолго. Этот простой, искренний совет лучшей подруги подействовал на Касси умиротворяюще. Они проговорили ещё немного, и постепенно тревога отступила, сменившись душевной усталостью. Анжелина, убедившись, что Касси более-менее успокоилась, пожелала спокойной ночи и скоро заснула. Касс же ворочалась без сна. Слова Анджелины эхом отзывались в её душе: «Разрешить себе быть счастливой». Она уже почти начала дремать, когда у окна послышался тихий шорох. Она приподнялась на локте. На подоконник серая школьная сова аккуратно опустила маленький, туго свёрнутый клочок пергамента и тут же улетела в ночь. Сердце Кассиопеи ёкнуло. Она подбежала к окну и схватила записку. Почерк был незнакомым, угловатым и торопливым. «Кассиопея. Я в Восточном крыле, у статуи одноглазой ведьмы. Жду. Прошу, приди. Твой отец.» Едва она прочла последнее слово, записка вдруг вспыхнула в её руках синим пламенем и обратилась в горстку пепла, которую унёс ночной ветерок. У неё перехватило дыхание. Он здесь. В школе. И он ждёт её. Страх и надежда схлестнулись в ней в яростной схватке. Она оглянулась на спящую Анжелину. Та советовала ей быть счастливой. Но счастье ли это — встретиться с призраком, разрушившим её жизнь? Решение пришло мгновенно. Она набросила на ночную рубашку мантию и на цыпочках выскользнула из комнаты. Восточное крыло было погружено в глубокий сон и тишину. Только лунный свет ленивыми пятнами лежал на холодном каменном полу. У статуи одноглазой ведьмы, в глубокой нише, стояла высокая, худая фигура в лохмотьях. Он казался ещё более измождённым, чем на старых фотографиях, но когда он поднял на неё глаза, она узнала их — свои собственные, серые и гордые глаза Блэков. — Кассиопея, — он произнёс её имя шёпотом, полным такого благоговения и боли, что у неё к горлу подкатил ком. Она не могла говорить. Она лишь медленно подошла ближе, боясь, что он исчезнет, как мираж. — Всё, что ты слышала о мне… всё, чему тебя учили… это ложь, — его голос дрожал. — Я не предавал своих друзей. Меня подставили. Питер Петтигрю жив. Он скрывался здесь, в Хогвартсе. Он говорил быстро, сбивчиво, рассказывая свою душераздирающую историю о предательстве, несправедливости и двенадцати годах в аду. Она слушала, не дыша, и с каждым его словом стена ненависти и страха, которую она выстраивала годами, давала трещину и рушилась, обнажая её незаживающую рану — рану девочки, которую бросили. — Прости меня, — он выдохнул, и по его исхудавшему лицу покатились слёзы. — Прости за все потерянные годы. Я должен был защищать тебя, а я даже не видел, как ты растешь. Кассиопея сделала последний шаг. Она подняла руку и дрожащими пальцами коснулась его щеки. Он замолчал, затаив дыхание. — Мне говорили, что я должна стыдиться своего имени, — прошептала она, и её собственные слёзы наконец потекли по щекам. — Но теперь я понимаю… мне нужно гордиться своим отцом. Он не сломался. Он сбежал ради правды. Сириус издал сдавленный, надломленный звук и потянул её к себе в объятия. Он обнимал её так крепко, будто боялся, что она рассыплется в прах. — Мы наверстаем упущенное, — клятвенно прошептал он ей в волосы. — Я обещаю тебе. Как только я докажу свою невиновность… У нас будет всё время в мире. — Мы сделаем это вместе, — твёрдо сказала Касси, вытирая слёзы. — Я уже не та маленькая девочка. Я помогу тебе. Впервые за много лет она чувствовала не тяжесть своего имени, а его силу. И впервые за много лет она позволяла себе надеяться. Она верила, что все изменится. Не сразу, конечно не сразу. Всему свое время. Но этот клочок надежды, что только зародился в её сердце придавал ей уверенности. Уверенности в своем будущем.