Искры среди пепла

Воздух в гриффиндорской гостиной был густым от смеха, запаха сливочного пива и сладкого дыма от «Взрывателей праздника», которые Фред и Джордж щедро раздавали всем желающим. Экзамены остались позади, и общее настроение было лёгким, почти воздушным. Даже стены замка, обычно хранившие вековые тайны и напряжённость, казалось, вздохнули с облегчением. Кассиопея Блэк, к своему собственному удивлению, чувствовала себя… своей. Она сидела в большом кресле у камина, и это место стало её маленьким островком в море всеобщего веселья. Но сегодня её островок не был одинок. Рон Уизли, всё ещё слегка хвастаясь своим подвигом с переломом ноги, оживлённо спорил с Ли Джорданом о шансах «Чадли Каннонс» в следующем сезоне. Гермиона, сидевшая рядом, с теплой улыбкой поправляла его, а Гарри просто слушал, изредка перекидываясь с Касси понимающим взглядом — их общая тайна навсегда связала их незримой нитью. Анжелина и Джордж, устроившись на подоконнике, что-то горячо обсуждали, и по тому, как Джордж жестикулировал, а Анжелина смеялась, было ясно, что дело идёт к очередной грандиозной и безумной идее. Касси ловила себя на мысли, что смотрит на них с лёгкой, светлой завистью. Их отношения казались такими простыми и естественными. Именно в этот момент Фред опустился на подлокотник её кресла, прервав её наблюдения. Он протянул ей кружку с тёплым сливочным пивом. — Для самой суровой экзаменаторши Гриффиндора, — провозгласил он с лёгкой ухмылкой. — Я слышал, Макгонагалл чуть не заплакала от умиления, проверяя твою работу по Трансфигурации. — Она сказала «адекватно», Уизли, — поправила она его, но приняла кружку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и знакомое тёплое покалывание пробежало по её коже. — А твой «Взрыватель», наоборот, чуть не заставил её заплакать от горя. Он испачкал потрет Дервиша и Бэнгса в зелёную крапинку. — Искусство требует жертв, — парировал Фред, не сводя с неё глаз. Шум вечеринки отступил на второй план, превратившись в приглушённый гул. — Ты завтра уезжаешь. Это было не вопрос, а утверждение. Констатация факта, который висел между ними всё это время. Касси кивнула, отводя взгляд на огонь в камине. —Да. Мне нужно… мне нужно навести порядок в некоторых семейных делах. — Она имела в виду не только особняк на площади Гриммо, но и хаос в собственной душе. Фред помолчал, наблюдая за ней. —И что теперь? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только она. — Со всеми этими… семейными делами. Она глубоко вздохнула и посмотрела на него прямо. Было страшно произносить эти слова вслух, но она была должна. Ему и самой себе. — Теперь я знаю, кто я. И знаю, что то, что я чувствую… это не слабость. — Она сделала паузу, подбирая слова. — То, что я чувствую по отношению к тебе, Фред… это настоящее. Оно пугает меня до полусмерти, но оно настоящее. Она видела, как его глаза вспыхнули, как он хотел что-то сказать, но она мягко подняла руку, останавливая его. — Но я не могу. Ещё нет. Мне нужно разобраться с собой. С моим отцом, с этим домом, с моим… наследием. Мне нужно сделать это одной. Чтобы потом, когда я буду с тобой, я была просто Кассиопеей. А не дочерью Сириуса Блэка, не внучкой Вальбурги, не проблемой, которую все боятся. Просто собой. Она ждала, что он рассердится, отшутится или уйдёт. Но Фред лишь внимательно выслушал её, его взгляд был серьёзным и понимающим. — Я никогда не видел в тебе проблему, Касс, — тихо сказал он. — Я всегда видел только тебя. Сильную, умную, невероятную и иногда жутко саркастичную тебя. Он наклонился немного ближе, и его плечо коснулось её плеча. — Я не прошу тебя быть «просто» кем-то. Будь кем захочешь. Я подожду. У меня, знаешь ли, есть пара дел — магазин открыть, мир взорвать. Я буду занят. — Он улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. — Но я буду ждать. Облегчение, сладкое и всепоглощающее, нахлынуло на неё. Он понимал. Он действительно понимал. — Спасибо, — прошептала она, и это было единственное, что она смогла выговорить. — Не за что, — он отпил глоток из своей кружки, и его взгляд снова стал озорным. — Просто обещай, что будешь писать. Хотя бы чтобы рассказывать, как ты мучаешь домовых эльфов своим тяжёлым характером. Она рассмеялась, и этот смех был лёгким и свободным. Они просили так ещё какое-то время, наблюдая за вечеринкой, за своими друзьями. Они не целовались, не признавались в любви. Они просто сидели рядом, плечом к плечу, и этого было достаточно. Это было начало чего-то нового, чего-то своего. И оно того стоило, чтобы подождать.

***

Шум гриффиндорской вечеринки сменился гробовой, давящей тишиной особняка Блэков на площади Гриммо. Пыль висела в воздухе, а портреты на стенах, занавешенные чёрной тканью, всё равно словно источали молчаливое неодобрение. Кассиопея стояла в огромной, мрачной гостиной, чувствуя себя чужестранкой в собственном доме. Сириус уже был там. Он сидел в кресле у давно не топившегося камина, облачённый в чистые, но простые одежды. Он смотрел на опустевшие полки, на запылённые канделябры, и в его глазах читалась не ненависть, а усталая, горькая печаль. — Добро пожаловать домой, — произнёс он хрипло, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Привет, — тихо ответила Касси, опуская сумку на пол. Неловкое молчание повисло между ними, густое и тяжёлое. Двенадцать лет разлуки нельзя было исправить одним объятием. Слишком много боли, слишком много несказанного. — Чай? — неожиданно предложил Сириус, указывая на скромный чайник, стоявший на маленьком столике рядом. — Не домовой эльф подаёт, я сам заварил. Наверное, отравленный, но другой нет. Касси кивнула и робко села в кресло напротив. Церемония разливания чая была простой и немного неловкой, но в ней было что-то такое… нормальное, будничное, что лёд между ними начал понемногу таять. — Спасибо, — сказала она, принимая чашку. — Не за что, — Сириус отпил глоток и поморщился. — Ужасно. Научился варить в Азкабане из плесневелого хлеба, но чаю это не помогло. Она невольно улыбнулась. Его попытка шутить над своим прошлым была одновременно душераздирающей и обнадеживающей. — Расскажи о ней, — вдруг попросила Касси, глядя на него поверх чашки. — О моей матери. Бабушка никогда не упоминала её имени. Для неё её словно не существовало. Сириус отложил чашку, и его взгляд смягчился, уносясь в прошлое. —Эвелин Розьер, — произнёс он, и имя прозвучало как заклинание. — Из той самой семьи. Чистокровная, гордая, ослепительно умная и до безумия упрямая. Мы познакомились на последнем курсе. Все думали, что мы идеальная партия — два древних рода. Но они не знали, что мы оба ненавидели всё, что стояло за этими фамилиями. — Он горько усмехнулся. — Она была единственной, кто мог поспорить со мной на равных и указать на моё же дурацкое высокомерие. Она смеялась над моими шутками, даже самыми дурацкими. И она… она верила в меня. Даже когда всё рушилось. Он замолчал, глотая комок в горле. —Она умерла, когда ты родилась. Осложнения… — его голос дрогнул. — Я не мог… я не смог быть с ней в конце. Шла война. Я был на задании. — Он сжал кулаки. — Последнее, что она сказала мне… «Позаботься о ней, Сириус. Сделай её свободной». В его глазах стояла такая raw, неприкрытая боль, что Кассиопея поняла — он проживал эту потерю заново, каждый день. — Она была бы так горда тобой, — тихо сказал он, глядя на дочь. — Ты выросла сильной. Настоящим Гриффиндорцем. Несмотря на всё… — Несмотря на тебя, — поправила она его, и в её голосе не было упрёка, лишь констатация факта. — Но теперь… теперь мы можем это изменить. Сириус посмотрел на неё, и в его взгляде, помимо боли, появилась искорка надежды. —Да, — прошептал он. — Мы можем. Они просидели ещё час, и разговор потек легче. Он рассказывал забавные истории о Джеймсе, о их школьных проказах, и Касси наконец услышала в его голосе того самого молодого, беззаботного человека с фотографий. Она, в свою очередь, рассказывала о Хогвартсе, о квиддиче, о друзьях. Она упомянула Фреда, и Сириус, к её удивлению, не нахмурился, а лишь хмыкнул: «Рыжий Уизли? Ну, Джеймс бы одобрил. Он всегда говорил, что они — единственные, кто может пошалить лучше нас». Наконец, усталость взяла своё. Касси поднялась. —Я, пожалуй, пойду. Спасибо за… за чай. И за рассказ. Сириус кивнул. —Спи спокойно, Кассиопея. И… добро пожаловать домой. По-настоящему. Она поднялась по лестнице в свою старую комнату. Комнату, которую она ненавидела. Но сейчас всё было иначе. Она провела рукой по пыльному покрывалу, подошла к окну и распахнула его. Ночной воздух Лондона, пахнущий дождём и свободой, ворвался в комнату. Кассиопея глубоко вдохнула, полной грудью. Впервые, кажется, за всю свою жизнь. Воздух больше не был спёртым и пропитанным ненавистью. Он пах будущим. Сложным, непредсказуемым, полным работы над ошибками и исцеления старых ран. Но своим. Она обернулась и посмотрела на свою комнату — не на тюрьму, а на место, с которого начинается её новая жизнь. Жизнь, в которой есть место и для бремени наследия, и для лёгкости дружбы, и для тёплого чая с отцом, и для обещания, данного рыжему мальчику с озорными глазами. И это дыхание полной грудью было самым сладким, что она чувствовала за долгое-долгое время.