20
26 октября 2025 г., 16:05
Ева
Переговорная комната для деловых встреч выходит окнами на Елисейские поля, но я здесь не ради вида. Я здесь, чтобы напомнить трем очень глупым мужчинам, почему им никогда не следует пытаться пересмотреть контракт Консорциума ‘Новак’ вне сезона. Встреча заканчивается рукопожатиями и тонко завуалированными угрозами, облеченными в вежливость. Собирая свои документы, я чувствую что-то странное. Теплое, неожиданное гудение под грудиной. Мысль о возвращении в отель. К Робин. Я без труда заключала сделки на миллиарды долларов, с одинаковой легкостью вела переговоры с военачальниками и президентами. Так почему же мысль о том, как ее глаза загораются, когда она меня видит, волнует меня больше всего этого? Леон держится рядом, когда мы спускаемся обратно на улицу. — «Встреча прошла хорошо?» — «Как и ожидалось». — Я устраиваюсь на заднем сиденье машины, уже мысленно каталогизируя оставшиеся встречи дня. — «Интересы Консорциума во Франции обеспечены». — «Ты выглядишь рассеянной», — замечает Леон, когда мы вливаемся в поток машин. Бросаю на него острый взгляд. — «Не лезь не в свое дело». Леон не дрогнул. Он никогда не дрожал. — «Ты — мое дело. И как таковое, я должен спросить о девушке». Девушка. Как будто Робин Риверс не была полноценной женщиной. Я игнорирую его, глядя в окно. — «Если с этой девушкой все серьезно, — осторожно продолжает он, — я обязан организовать для нее усиленную охрану». — «Не говори глупости», — слова вырываются из моих уст резче, чем я хотела. — «Она просто способ выпустить пар, не более. И вообще, я думала, у нас есть кто-то, кто за ней присматривает?» Выражение лица Леона не изменилось, однако я замечаю легкое напряжение вокруг его глаз. Он слишком хорошо меня знает. — «Так и есть. Они держатся в стороне, как ты и просила. Позволяя девушке думать, что она свободна». — «Она свободна», — рявкаю я воинственно. И после паузы слышу, как сама спрашиваю: «Чем она занималась сегодня?» — «Слонялась по Парижу. Заблудилась. Съела много-много выпечки». Я улыбаюсь, не успев сдержаться. Она наестся сахара до тошноты, как ребенок. Как человек, который никогда не имел неограниченного доступа к лучшим кондитерским мира. — «Мы в Париже», — невозмутимо продолжил Леон. — «Да. Я в курсе». — «В последний раз, когда ты была в Париже…» — «Ладно, не нужно мне напоминать», — огрызаюсь я. Теперь я угрюмо смотрю в окно, и приятное предвкушение встречи с Робин угасает. — «И для ее безопасности», — говорю через мгновение, — «возможно, завтра нам следует усилить охрану». Леон приподнимает бровь, хотя ничего не говорит. — «Она для меня ничего не значит», — холодно добавляю, — «но посторонние этого не поймут. Я не хочу, чтобы она пострадала». Дело не в ней, говорю я себе. Дело в репутации. Вот и все. — «Как пожелаешь», — отвечает Леон.* * *
Когда я вошла в гостиничный номер, там было тихо, однако из спальни донесся тихий стон. Мой разум мгновенно наполнился самыми эротичными образами, но я увидела Робин, развалившуюся на кровати, все еще в платье, которое я купила ей сегодня утром, прижимая одну руку к животу. — «Я думаю, я умираю», — драматично объявила она. — «Слишком много пирожных?» — спросила я, сдерживая смех. — «Очень много пирожных». — Она перевернулась на спину, глядя на меня своими полными самосожаления голубыми глазами. — «Я не смогла удержаться. Все выглядело так аппетитно». Я прислонилась к дверному косяку, разглядывая ее. Волосы собраны в хвост, без макияжа. Великолепна. — «Я заказала нам столик в L’Ambroisie», — сказала я. — «У этого ресторана три звезды Мишлен. Впрочем, могу отменить заказ». Робин вскочила так быстро, что я удивилась, как она не упала с кровати. — «Нет! Я точно смогу съесть еще». — «Ты уверена?» — «Черт возьми, да». — Она встала, разглаживая платье. — «Надеюсь только, что я еще влезу в одежду, которую ты мне купила». — «Если не влезешь, купим новую». Робин рассмеялась, качая головой. — «Я не могу позволить тебе покупать мне новый гардероб каждый раз, когда я переедаю выпечкой». — «Конечно, можешь». — Я подошла ближе, проводя пальцами по ее руке. — «Все, чего я хочу, я получаю. И пока ты со мной, то же самое касается и тебя». Она задержала дыхание. — «Ева…» — «Завтра с тобой будет телохранитель. И у него будет кредитная карта». — Я выдержала паузу, наблюдая за ее лицом. — «Купи все, что захочешь». Ее глаза расширились. — «Все, что угодно?» — «Все, что угодно. Еще больше пирожных». — Я коснулась ее щеки, чувствуя тепло ее кожи. — «Пока ты со мной, мир принадлежит тебе». Она не упомянула телохранителя, не спросила, зачем ей защита. Чудно. Я не хочу, чтобы она беспокоилась о рисках, связанных с тем, что она связана со мной. А потом ее лицо изменилось. — «Почему ты так щедра?» — тихо спросила она. Потому что ты заставляешь меня хотеть дать тебе все. Потому что, когда ты улыбаешься, что-то в моей груди расслабляется. Потому что я никогда не встречала никого, кто смотрит на мир с таким восторгом. — «Потому что могу», — сказала я вместо этого. — «Так почему бы и нет?»* * *
L’Ambroisie — это храм французской кухни, и метрдотель кланяется, увидев меня. — «Мадам Новак, ваш столик готов». Я наблюдаю, как Робин впитывает атмосферу — идеально отглаженные скатерти, цветы и свечи, то, как другие посетители украдкой поглядывают на нас. Но она не глазеет, как туристка. Вместо этого она осматривает все с той тихой интеллигентностью и радостью, которые я так ценю. — «Это невероятно», — шепчет она, когда мы садимся. — «Ты должна увидеть винный погреб». Сомелье появляется, словно по волшебству, и представляет марочное бордо. Робин пробует его с широко раскрытыми глазами и осторожностью. — «Оно такое вкусное», — шепчет она, как будто кто-то может отобрать его у нее, если она будет говорить чуть громче. — «Какая твоя любимая еда?» — спрашиваю, удивляя себя этим вопросом. Обычно я ничуть не интересуюсь предпочтениями своих спутников. Мои всегда были куда важнее. Она наклоняет голову. — «Любая». — «Подыграй мне». — «Макароны с сыром и чесночный хлеб», — без колебаний отвечает она. — «Те самые макароны с сыром, которые продаются в коробке. Я знаю, что это не совсем высокая кухня, но когда все рушилось, сразу после смерти мамы, я всегда могла приготовить макароны с сыром, разогреть замороженный чесночный хлеб, и всем нравилось. Это была наша утешительная еда. Хотя, полагаю, когда я вернусь обратно, мне придется изменить свой ответ». — «Почему?» — «Ну, потому что теперь я знаю, какая еда на самом деле вкусная». — Она жестом указала на тарелку перед собой — утиное конфи с вишневым соусом, искусно оформленное и улыбнулась. — «Но я все равно буду готовить макароны с сыром для детей». Я вспоминаю о своем детстве — личных поварах, обедах, которые были деловыми встречами, еде как источнике энергии, а не утешении. — «Ты настоящая домохозяйка». — «Я просто человек, который заботится о своей семье». — Она посмотрела мне прямо в глаза. — «Семья заботится о семье. Верно?» Медленно киваю. Я знаю о семейной лояльности, о бремени ответственности. Тем не менее, я никогда не думала об этом как о заботе. Для меня семья всегда была долгом. — «А твое?» — поинтересовалась Робин. — «Какое твое любимое блюдо?» Подумываю солгать, но только на мгновение. — «Когда я была маленькой, мой отец готовил ужасные американские блинчики. Они у него всегда подгорали, и он заливал их таким количеством сиропа, что было уже по барабану». Лицо Робин смягчается. — «Звучит идеально». — «Так и было». — Признание вырывается прежде, чем я успеваю его остановить: «Я скучаю по нему». Она протягивает руку через стол и на секунду касается моей руки. От этого прикосновения по моей руке пробегает электрический разряд. — «Спасибо, что привела меня сюда, — говорит она. — За все это». Мне хочется сказать ей, что ей не за что меня благодарить. Хочется сказать ей, что видеть её восхищение важнее любой деловой сделки. Вместо этого я просто поднимаю свой бокал с вином в тосте. — «За новые впечатления», — провозглашаю я. — «За новые впечатления», — повторяет она, чокаясь со мной своим бокалом. После ужина мы гуляем по набережной Сены, а Леон держится на почтительном расстоянии. Город сверкает вокруг нас, золотистый свет льется на старинные камни. Робин останавливается у каждого моста, у каждой достопримечательности, восхищаясь красотой всего этого. — «Я мечтала об этом», — признается она, прислонившись к перилам. — «Гулять по ночной Сене, чувствуя себя как в кино». — «А сейчас?» — «Сейчас я чувствую, что живу чужой жизнью». — Она поворачивается ко мне, ее лицо серьезно. «Гораздо лучшей жизнью». Я дарила женщинам множество драгоценностей. Покупала им машины, дома, произведения искусства. И при всем при этом я никогда не видела такой благодарности — чистой, искренней, настоящей. — «Робин», — начинаю я, но она уже приближается. — «Я знаю, что это такое, — тихо говорит она. — Я знаю, что это временно. Но сейчас, в этот момент, я никогда не была счастливее». Затем она целует меня, нежно и сладко, с привкусом вина. Я позволяю себе погрузиться в этот поцелуй, позволяю себе представить, что это может длиться дольше, чем несколько дней, быть чем-то большим, чем сделка. Когда мы отрываемся друг от друга, она улыбается. — «Пойдем. Покажи мне еще свой город». Мой город. Как будто Париж принадлежит мне. Как будто я могла бы подарить его ей, если бы она попросила. И теперь я понимаю, почему дядя Стефан поощрял меня приехать сюда. Париж был моей единственной слабостью, местом, полным страха и печали. Но увидев его с Робин, я избавилась от теней прошлого и снова почувствовала его магию. Мой отец любил Париж. Поэтому он всегда настаивал на личных визитах сюда, хотя технически Стефан должен был заниматься европейскими встречами. В Париже он провел медовый месяц с моей матерью, и он признавался мне, что поездки сюда со мной были для него способом вспомнить ее. А теперь поездка сюда с Робин стала для меня способом вспомнить его. Мы гуляем до позднего вечера, она держит меня за руку, и я ловлю себя на том, что смеюсь над ее замечаниями, вопросами, ее полным отсутствием цинизма по отношению к миру. Я уже давно так не смеялась. — «О чем ты думаешь?» — спрашивает Робин, когда мы возвращаемся в отель. — «О тебе», — отвечаю я, и это чистая правда. Она останавливается. — «Ева…» — «Не надо». — Касаюсь ее лица, запоминая ощущение ее кожи. — «Больше ничего не говори». Она кивает, понимая. Мы обе знаем, что это опасная территория, эти моменты честности между нами. Но ни одна из нас, кажется, не в силах отступить.* * *
Вернувшись в отель, я планирую поглотить ее. Потерять себя в ее теле, брать и брать, пока не вспомню, зачем ее купила в первую очередь. Я иду в ванную, чтобы подготовиться, собраться с мыслями. А когда выхожу, Робин лежит лицом вниз на кровати, совершенно без сознания. Она все еще в платье, одна рука свисает с края матраса. Ее дыхание глубокое и ровное, прерываемое маленькими, едва слышными хрюканьями, которые почему-то кажутся такими милыми. Она спит, как невинная душа, которой она и является. Как человек, которому никогда не приходилось спать с одним открытым глазом, никогда не приходилось возводить стены, чтобы выжить. Как человек, который верит, что мир по своей сути добр. Стою, застыв, и смотрю на нее. Она такая невинная. Такая доверчивая. Совершенно не подозревающая о тьме, которая следует за мной повсюду. Я могу делать что угодно, идти куда угодно. Я держу мир в своих руках, и все же сейчас я завидую ей. Завидую ее способности находить радость в простых удовольствиях, доверять так безоговорочно, спать сном безгрешных. Пересекаю комнату, аккуратно снимаю с нее туфли и откладываю их в сторону. Она не шевелится. Я накрываю ее плечи одеялом, укутывая, как ребенка. На миг — всего на миг — подумываю о том, чтобы лечь рядом с ней. Я никогда не спала в одной постели со своими любовницами. Никогда никого не подпускала так близко. И когда дыхание Робин снова выравнивается, я заставляю себя отойти от нее. Сегодняшний вечер был таким идеальным. Я не хочу его испортить. Хоть эта идея весьма заманчива…
