22
2 ноября 2025 г., 12:12
Робин
Тепло. Это первое, что я ощущаю, когда сознание возвращается — не обычное тепло одеяла, а такое плотное, человеческое тепло, прижатое к моей спине. Затем я чувствую — вес руки, собственнически обнимающей меня за талию, неспешное поднимание и опускание груди, которое не принадлежит мне. Медленно поворачиваю голову, едва осмеливаясь дышать. Ева. Она все еще спит, ее лицо мягче, чем я когда-либо видела. Острые скулы, способные разрезать стекло, выглядят так нежно в утреннем свете. Облака ее черных волос рассыпаются по подушке, словно темная вода, и ее обычно безупречное самообладание исчезло. Она выглядит… настоящей. Как обычный человек, а не как недосягаемая королева, купившая меня на аукционе. Я лежу совершенно неподвижно, боясь, что малейшее движение разрушит этот момент. Ева спит так же, как и делает все остальное — с полной уверенностью, обняв меня одной рукой, как будто я ее собственность. Что, полагаю, и есть на самом деле. Но сейчас, в этом тихом утреннем свете, это не похоже на собственничество. Это похоже на счастье. Она шевелится рядом со мной, и я задерживаю дыхание. Сейчас она проснется и вспомнит, кто она такая, что это такое. Она отстранится с той же холодностью и будет делать вид, что этой близости никогда не было. Однако вместо этого Ева потягивается, прижимаясь ко мне всем телом. Ее янтарные глаза медленно, лениво открываются, и когда они фокусируются на моем лице, она не отшатывается сразу же. Напротив, на ее губах появляется слабая улыбка. — «Доброе утро», — произношу едва слышным шепотом. — «Ты не опаздываешь в свою… империю?» Улыбка Евы становится еще шире, когда она замечает цифровые часы за моей спиной. — «Мм. Мне бы сейчас следовало быть на встрече», — бормочет она, и ее акцент становится куда сильнее от сна. Пальцами она рисуют беспорядочные узоры на моем обнаженном плече, и я вздрагиваю. Пытаюсь развеять нервозную энергию, искрящуюся между нами. — «И все же ты все еще здесь». — «Может, я прогуляю». — Ее улыбка становится искренней, она преображает все ее лицо. — «Ты гораздо интереснее переговоров по контракту». Внезапно она поднимается, простыня сползает с ее обнаженной спины, и она объявляет: — «Да, я решила. Мы сегодня будем гулять». У меня переворачивается желудок. Ева Новак, кошмар преступного мира, выбирает меня вместо работы. Вместо империи, которая поглощает каждую ее минуту бодрствования. — «Куда?» — спрашиваю я. Ева не любит спонтанных решений. Вся ее жизнь пронизана стратегическим мышлением. Я знаю её недолго, хотя уже успела это понять. — «Увидишь». — Она уже направляется в ванную. Но что-то изменилось. В ней есть почти игривое настроение, от которого у меня учащается пульс. Она действительно прогуляла работу. Ради меня.* * *
Поездка на машине по Парижу по-прежнему волшебна. Я прилипла лицом к окну, как ребенок, наблюдая, как город раскрывается вокруг нас — узкие мощеные улочки, уличные кафе с веселыми полосатыми навесами, элегантные парижане, выгуливающие маленьких собачек. Все выглядит так, как будто это часть фильма. Ева сидит рядом со мной в тишине, но я чувствую, что она смотрит на меня. Когда я поворачиваюсь, она изучает мое лицо с тем нечитаемым выражением, которое иногда появляется у нее, как будто она решает головоломку. Леон и другие телохранители с нами, их присутствие напоминает, что даже в этот сказочный момент мир Евы опасен. Но сейчас мне все равно. Я в Париже с самой красивой женщиной, которую я когда-либо встречала, и она выбрала быть здесь со мной, а не покорять мир. Она сможет заняться этим завтра. Эта мысль заставляет меня еще шире улыбнуться, а когда машина останавливается, я затаиваю дыхание. Перед нами возвышается Эйфелева башня, словно из сказки, ее ажурная металлическая конструкция сверкает на солнце. У подножия толпятся туристы, щелкая затворами фотоаппаратов и оживленно болтая на десятке языков. — «Мы поднимемся наверх?» — выдыхаю я. — «Каково это?» Ева слегка пожимает плечами. — «Я никогда не пробовала. Слишком много туристов». — «Ты никогда не поднималась?» — повторяю я, потрясенная. — «Ты никогда…» — я замолкаю. — «Что?» — спрашивает она с любопытством. — «Ты никогда не брала с собой… спутницу?» Она пару секунд пристально смотрит на меня. — «В Париж я ездила только с отцом». — Не давая мне извиниться, она улыбается. — «Кроме того, я никогда не брала с собой компаньона в командировку. А это как раз и есть командировка. Плюсом я и встречу еще ни разу не пропускала. Так что, наверное, в жизни все бывает впервые». — Она наклоняется к Леону, сидящему впереди, и говорит что-то на их родном языке. Он отвечает низким, неодобрительным тоном, но Ева отмахивается от него властным жестом. — «Оставайся здесь», — упрямо приказывает она уже по-английски. — «Дай нам побыть наедине». Леон сжимает челюсти, хоть и кивает. Ева берет меня за руку и ведет к входу, минуя длинную очередь туристов. Пара-тройка слов по-французски, и нас пропускают вперед. Несомненно, Еве оказывают VIP-обслуживание. Она получает все. И пока я с ней, я тоже. Короткая поездка на лифте на второй этаж — который, как уверяет Ева, должен быть с лучшим видом — проходит в моем нервном бормотании о высоте и замкнутых пространствах, а Ева, кажется, едва замечает город, исчезающий под нами. Вместо этого она смотрит на меня с той же интенсивной сосредоточенностью, как будто я самое увлекательное в ее мире. Как только двери лифта открываются на смотровую площадку, я бросаюсь к перилам и вжимаюсь руками в металлическое ограждение. Париж раскинулся перед нами, подобно живой карте: крошечные машинки снуют по улицам, Сена извивается через город, как сверкающая лента, люди превратились в цветные точки, спешащие по своим делам. — «О боже», — восклицаю я, а потом громче: «Ева, посмотри! Посмотри, как здесь красиво!» Начинаю указывать на достопримечательности, знакомые мне по фильмам и путеводителям: Триумфальную арку, Лувр, бульвары, обсаженные деревьями. Отсюда все кажется таким идеальным, таким упорядоченным и умиротворенным. Когда я оборачиваюсь, чтобы поделиться своим восторгом, Ева стоит чуть поодаль, глядя не на вид, а на меня. Выражение ее лица невозможно прочесть, однако в глазах мелькает что-то мягкое, отчего у меня сбивается дыхание. Наконец мы достигаем вершины, которая еще больше захватывает дух, и я вдруг осознаю, насколько огромен раскинувшийся вокруг нас город. — «Тебе стоит сделать фото», — предлагаю я, указывая на ее телефон. — «Когда ты еще когда-нибудь окажешься здесь?» Пожав плечами, она открывает приложение для фотосъемки и прислоняется к перилам с привычным непроницаемым выражением лица. — «Улыбнись!» — требую я. Ева выгибает бровь. — «Я не улыбаюсь на камеру». — «Сделай мне одолжение». — Я все равно делаю снимок, запечатлев ее с чуть заметной улыбкой на губах. Ева выглядит счастливой. По-настоящему счастливой, а не просто довольной или развеселенной. — «Идеально». Снова поворачиваюсь к перилам, потрясенная красотой всего этого. — «Хотела бы, чтобы дети были здесь», — выпаливаю я, не задумываясь. — «Дети?» — уточняет Ева. — «О… мои братья и сестры. Моя семья. Им бы здесь очень понравилось». — Улыбаюсь и качаю головой. — «Прости. Я не хотела их упоминать». Ева смотрит на меня с любопытством. — «Ты, должно быть, часто думала о них во время своего отсутствия». Я фыркаю. — «Это мягко сказано. Скорее я стараюсь не думать о них. Это слишком сильно беспокоит и вызывает тоску по дому». Она еще мгновение молчит, а потом кивает на свой телефон, который все еще у меня в руке. — «Позвони им». — Смотрю на нее, едва смея поверить, что правильно ее услышала. Ева кивает. — «Позвони им. Узнай, как у них дела, чтобы ты могла наслаждаться Парижем без лишних переживаний». Я не жду ни секунды, хотя и ожидаю, что она вырвет у меня телефон из рук. Я запомнила все их номера после первой поездки Мэйси в отделение неотложной помощи, так что если Эдриан не ответит, я могу позвонить кому-нибудь из остальных, но он берет трубку после того, что кажется вечностью. — «Робин?» — Голос Эдриана звучит в трубке хрипло, сонно и растерянно. — «У нас тут, типа, четыре утра. Все в порядке?» — «Ох, прости, прости!» — быстро извиняюсь я, улыбаясь, хотя мое сердце сжимается от одного только его голоса. — «Я не подумала. Я просто… у меня выдалась минутка, и мне нужно было услышать твой голос. Как все? Как ты?» Слышится едва уловимая пауза, которую я списываю на небольшую задержку связи между Парижем и Лас-Вегасом. — «Мы в порядке», — отзывается он. — «Все как обычно». На миг закрываю глаза, и меня наполняет облегчение. — «Слава Богу. А Мэйси? Как она?» — «У нее все хорошо. Она в порядке. У нас всех все хорошо. Просто скучаем по тебе». — «Оу». — Выдыхаю. — «Я тоже, Эдриан. Я тоже». Он звучит немного бодрее, когда спрашивает: — «Как телешоу? Ты побеждаешь?» Выдавливаю смешок. — «Ага, я всех порву». Он смеется, и мне так приятно это слышать, даже если я чувствую вину за ложь. — «Конечно, ты побеждаешь». — «Слушай, мне, наверное, пора», — говорю, желая избежать дальнейших вопросов. — «Передай всем привет от меня, ладно? Скажи им, что я их люблю». — «Обязательно», — отвечает Эдриан, теперь уже мягким голосом. — «Я тоже тебя люблю, старшая сестра». Вешаю трубку, экран в моей руке гаснет, и возвращаю телефон Еве. — «Спасибо», — благодарю ее, вытирая несколько счастливых и грустных слезинок. — «Это было очень мило с твоей стороны». — «Пожалуйста, только не реви», — иронично говорит она. Она наблюдала за мной на протяжении всего разговора, следя за моим лицом. — «Знаешь, тебе не нужно притворяться недосягаемой здесь, наверху», — возражаю я с улыбкой. — «Это всего лишь я». Выражение лица Евы меняется, на нем мелькает уязвимость, прежде чем она вновь берет себя в руки. — «В этом-то и проблема», — тихо произносит она. Что это значит? Не успеваю спросить, так как она снова поднимает телефон и делает мою спонтанную фотографию. — «Эй!» — смеясь, возмущаюсь я. Но она уже уходит к лифту, давая понять, что наше время здесь закончилось. Пока мы спускаемся, я украдкой смотрю на ее профиль, пытаясь разгадать напряжение в ее плечах, то, как она не встречается со мной взглядом. Бесполезно. Ева Новак по-прежнему остается для меня полной загадкой.* * *
'Бистро', которое выбрала Ева для обеда, идеально — крошечное заведение с летней террасой под навесом из зеленых листьев. Солнечный свет проникает сквозь ветви, окрашивая наш столик переменчивыми узорами из золота и теней. Ева заказывает себе вино. Я заказываю кофе и креп с шоколадной посыпкой и сахарной пудрой. Я достаточно расслабилась, что даже забыла о Леоне и других телохранителях, занявших столики вокруг. Они стараются выглядеть непринужденно, хотя есть явные признаки — то, как они сидят лицом к выходу, легкие выпуклости под пиджаками, то, как их глаза постоянно сканируют толпу. — «Ты никогда не устаешь от того, что тебя охраняют все эти тени?» — спрашиваю я, неопределенно указывая на нашу не слишком незаметную охрану. Ева пожимает плечами, вонзая вилку в салат. — «Я об этом вообще не думаю. Они часть обстановки». — «Звучит как-то одиноко». — «Одиноко?» — Она выглядит искренне озадаченной. — «Я никогда не бываю одна». — «Быть окруженной людьми — не то же самое, что не быть одинокой», — говорю мягко. Впервые опускаю вилку и смотрю на нее, размышляя, осмелюсь ли я задать вопрос, который у меня на уме. Да. Осмелюсь. — «Твой двоюродный брат, Дими… Ты сказала, что он не очень-то увлекается…» — Я неопределенно машу рукой, пока она не кивает. — «Бизнесом», — подсказывает она. — «Да. Так вот… ты никогда не думала о том, чтобы бросить это?» Вилка Евы замирает на полпути ко рту. На мгновение она выглядит почти обеспокоенной, как будто раздумывает, отвечать честно или уклониться. — «Иногда», — наконец признается она. — «Но я всегда знала, что обычная жизнь не для меня». — «Обычная жизнь?» — Наклоняюсь вперед, игнорируя то, как Леон пристально следит за моим движением. — «Ева, я просто говорю о счастье. О любви. Ты заслуживаешь их не меньше, чем кто-либо другой». Ева опускает глаза на свой салат и не отвечает. И это само по себе вызывает у меня жалость к ней. Она может быть красивой, влиятельной, гедонистичной миллиардершей… но в ней явно зияет огромная пустота, которую ничем не заполнить, сколько бы она ни имела. Я, может, и бедна, и мне приходится работать на дерьмовых работах и выбирать между оплатой электричества или покупкой еды в некоторые месяцы, зато с моими братьями и сестрами всегда есть счастье. Всегда есть любовь. У Евы, похоже, этого нет. И даже тем, кого она любит больше всего, как Стефан и Дими, и даже Леон — она все равно не доверяет им настолько, чтобы действительно впустить их в свою жизнь и показать им настоящую себя. Эта мысль просто разбивает мне сердце.* * *
Когда мы возвращаемся в отель, чтобы отдохнуть перед ужином — у нас эксклюзивный заказ в еще одном ресторане, отмеченном звездой Мишлен, — я ахаю от удивления при виде того, что меня ждет. В номере висит ряд потрясающих платьев, переливающихся всеми цветами радуги из шелка, бархата и кружев. Глубокий изумрудный зеленый, темно-синий, золотисто-шампанский, рубиново-красный — цвета, которым позавидовал бы закат. — «Ева», — шепчу, проводя пальцами по ткани. — «Они великолепны. Но когда я их надену?» — «Сегодня вечером. Завтра. Когда захочешь». — Она устраивается в кресле, с явным удовлетворением наблюдая за мной. — «Я подумала, что тебе понравится иметь выбор». Вытаскиваю платье темно-синего цвета, которое на ощупь напоминает жидкий шелк. — «Я никогда в жизни не носила ничего подобного». — «Примерь». Исчезаю в ванной, борясь с крошечными пуговицами и скрытыми молниями. Когда выхожу, выражение лица Евы меняется на нечто голодное и восхищенное. Платье сидит превосходно, облегая меня и подчеркивая все достоинства, и струится, как вода, когда двигаюсь. Кружусь перед зеркалом, смеясь над своим отражением. — «Я выгляжу совершенно иначе». — «Ты похожа на себя, — поправляет Ева, поднимаясь с кресла. — Просто… еще больше». — Она подходит ко мне сзади, кладет руки мне на талию и встречается со мной взглядом в зеркале. — «Твоя радость заразительна». Прижимаюсь к ней, чувствуя тепло ее тела. — «Ты улыбаешься», — подмечаю, глядя на ее отражение. — «На самом деле улыбаешься». — «Иногда улыбаюсь. Только никому не говори». Не давая мне ответить, она поворачивает меня в своих объятиях и глубоко целует. Ее губы теплые и требовательные. Я таю в ее объятиях, пальцами сжимая ее блузку, пока она притягивает меня ближе. Мы падаем на кровать вместе, лениво целуемся, останавливаясь на полпути, так что наша одежда все еще наполовину на нас. Когда мы, наконец, разрываем поцелуй, тяжело дыша, я провожу пальцами по ее скуле. — «Ева?» — «Мм?» — «Спасибо. За сегодня. За… это». — Жестом указываю на платья, роскошь, невероятную красоту всего этого. — «Я знаю, что это не реально — знаю, что я здесь лишь на тридцать дней. Однако это все равно значит для меня целый мир». Что-то мелькнуло на ее лице — слишком стремительно, чтобы я смогла это прочитать. — «Я знаю», — быстро продолжаю, прежде чем она успевает напомнить мне об условиях нашей договоренности. — «Я знаю, что это такое». И все-таки даже произнося эти слова, я не уверена, что больше в них верю. То, как она смотрела на меня на Эйфелевой башне, то, как она сегодня выбрала меня, а не свою империю, то, как она держит меня сейчас, словно никогда не хочет отпускать — ничто из этого не кажется временным. Я должна была быть ее в течение тридцати дней. Но начинаю желать, чтобы это было навсегда. Понятия не имею, как это могло бы сработать. Тем не менее, если есть одна вещь, которую я точно знаю о Еве Новак, так это то, что она может сделать все, что угодно. Она могла бы переделать весь мир одним щелчком пальцев. И пока ее пальчики рисуют ленивые узоры на моем обнаженном плече, а за окном сверкает горизонт Парижа, меня наполняет такая сильная надежда, что у меня перехватывает дыхание.
