23
2 ноября 2025 г., 21:21
Ева
Я внезапно просыпаюсь, выныривая из глубокого сна в реальность, и обнаруживаю Робин, свернувшуюся рядом, в моей собственной постели, одна рука лежит на моей груди, а ее светло-русые волосы разметались по лицу. Вспоминается наш ночной опыт, и я сдерживаю стон, когда внизу живота ощущается настойчивое, многообещающее покалывание. Нет. Даже мне понадобится больше, чем несколько часов сна, чтобы оправиться от силы того оргазма. Увидев вчера утром, как Дими так нагло флиртовал с Робин, я решила заставить ее вспомнить, кому она принадлежит. И именно поэтому, полагаю, я снова оставила ее в своей постели прошлой ночью. Я никогда раньше не спала рядом с другим человеком. Всегда думала, что не смогу, что буду лежать всю ночь без сна, ожидая ножа, подушки на лице. Но с Робин я спала крепко и спокойно, даже без сновидений, что является настоящим благословением. Мои сны никогда не бывают приятными. Лениво провожу рукой по ее обнаженному плечу, восхищаясь нежностью кожи. Она не шевелится — Робин спит как невинная душа, крепко и без страха. Возможно, именно ее пример позволил мне спать так безмятежно. Когда я в последний раз спала спокойно? Не помню. Мой телефон вибрирует на тумбочке. Осторожно тянусь к нему, не желая ее разбудить. Сообщение от Леона: «Твоя встреча с контактами из Марселя начнется через десять минут». Я набираю в ответ: «Перенеси. Перенеси все». Его ответ приходит моментально: «Ты плохо себя чувствуешь?» «Нет», отвечаю я. «Я занята». Затем выключаю телефон и кладу его на место. Пусть ждут. Пусть потеют. Это азы переговоров — никогда не показывай, что ты слишком заинтересована, никогда не давай им повода думать, что они имеют преимущество. Марсельская банда нуждается в нашем оружии больше, чем мы в их деньгах. А мне нужно остаться здесь с Робином, спящей рядом, больше, чем что-либо другое. Она шевелится, хотя ее дыхание по-прежнему глубокое и ровное. Во сне она выглядит невероятно юной, невероятно чистой. Что она делает в моем мире? Почему я позволяю ей оставаться? Впрочем, я знаю ответ. Он всегда один и тот же: я эгоистична. Беру то, что хочу. Для меня это не необычное поведение. Однако прогулять работу? Дважды подряд? Я никогда раньше такого не делала. Никогда.* * *
Через час, пока Робин принимает душ, Леон входит в гостиную люкса. Выражение его лица становится грозным. — «Ты играешь в опасную игру», — начинает он без предисловий. Я не отрываю взгляда от кофе. — «Заставить покупателей попотеть — это действенная тактика, Леон. Ты это знаешь». — «Я беспокоюсь не о покупателях», — его тон становится резким, в нем слышится что-то похожее на неповиновение. — «Я беспокоюсь о тебе». — «Тогда позволь мне заверить тебя, что тебе не о чем беспокоиться по поводу меня». — «Ты ведешь себя безрассудно». Это привлекает мое внимание. Я выпрямляюсь и встречаю его взгляд со всей силой своего авторитета. — «У меня все под контролем». — «Неужели?» — Он подошел ближе и понизил голос. — «Ты намеренно раздражаешь тех самых людей, из-за которых приехала сюда, чтобы их успокоить. Что, если Робин окажется под перекрестным огнем? Что, если тот, кто пытался убить твоего отца, решит закончить то, что начал, и полностью исключить консорциум ‘Новак’ из рассмотрения?» Мои пальцы сжимают кофейную чашку, но я не могу полностью отмахнуться от его опасений. Леон принимал пули за меня. Он заслужил право говорить прямо, больше, чем кто-либо другой в этом мире. И все же… — «Что ты предлагаешь?» — холодно спрашиваю. — «И следи за своим тоном», — добавляю я. — «Я предлагаю тебе вспомнить, кто ты такая. Что ты из себя представляешь». — Его взгляд тверд, как гранит. — «Эта девушка… она делает тебя мягкой». — «Мягкой?» — Усмехаюсь, но это звучит неубедительно даже для моих собственных ушей. — «Я отложила несколько встреч, Леон. Я же не собираюсь бросать империю». Он скрещивает руки на груди. — «Ты предпочитаешь ее всему остальному. Но что еще хуже, ты притворяешься, что это не так. Вчера ты порхала по Парижу, как будто у тебя нет никаких забот, и отказалась взять с собой охрану в Башню. Все это неразумное поведение, и я не выполнил бы свой долг перед тобой — перед Консорциумом — если бы не указал на это». Из глубины номера я слышу, как перестает работать душ, потому что все это время я прислушивалась к этому звуку. Скоро появится Робин с раскрасневшейся кожей и влажными волосами, пахнущая дорогим гостиничным мылом. От этой мысли у меня учащается пульс. — «Хорошо», — быстро отвечаю. — «Сегодня ты будешь сопровождать нас, куда бы я ни решила пойти. А теперь уходи и подожди внизу». Леон кивает, наконец-то удовлетворенный, и выходит из комнаты. А я пытаюсь избавиться от ощущения, что меня отчитали, как какую-нибудь непослушную школьницу.* * *
Я показываю Робин Париж, который люблю я — не в тот, который видят туристы, толпясь у достопримечательностей и кафе с заоблачными ценами, а мой собственный, тщательно отобранный мир. Мы начинаем с Galerie Privée, переоборудованного особняка, где редкие произведения искусства висят в климат-контролируемой тишине. Владелец, месье Дюбуа, открывает галерею исключительно для нас — еще одно преимущество неограниченного богатства и досконально культивируемых связей. Мы с Робин бродим по залам, где висят яркие картины, мимо Моне, Дега, Ренуара и Сезанна. Я ловлю себя на том, что говорю больше обычного, объясняя ей искусство — мягкость импрессионизма, прекрасный хаос кубизма, сырую эмоциональность абстрактного экспрессионизма. И она впитывает все это как губка. Ей не место в моем мире, и все же она вписывается в него. Она движется по галерее с искренним восхищением, задавая вдумчивые вопросы, проводит параллели, которых я никак не ожидала от нее. В ней есть интеллект, который не имеет ничего общего с формальным образованием, а связан исключительно с естественной любознательностью. Когда она задерживается перед особенно экспрессивным Пикассо, я рассказываю ей историю о том, как приобрела свою собственную картину, в которой фигурируют игра в карты в Монако и отчаяние предыдущего владельца. Заканчиваю рассказ смехом и вижу, что она не находит эту историю столь забавной, как я. — «Тебе никогда не бывает совестно? — тихо спрашивает она. — «За то, что забираешь прекрасные вещи у людей, которые не могут себе позволить их сохранить?» Этот вопрос раздражает меня. — «Я сохраняю их. Без таких коллекционеров, как я, половина этих картин гнила бы на чердаках или была бы уничтожена во время войн». Она отворачивается с грустной улыбкой, и я слышу, как она шепчет, не обращаясь ко мне: «Это ты себе так говоришь?» Эти слова задевают меня, но она уже пошла дальше. Тем не менее, эти слова преследуют меня, когда мы покидаем галерею, как маленькая заноза сомнения, от которой я никак не могу избавиться.* * *
На обед я веду ее в Le Jardin Caché, — ресторан, спрятанный за неприметными дверями в квартале Марэ. Метрдотель проводит нас в уединенный дворик, где плющ вьется по старинным каменным стенам, а воздух наполнен ароматом роз. Робин запивает еду вином, которое окрашивает ее губы в ягодно-красный цвет. Ее смех, как и шампанское, с которого мы начали, звучит ярко и искристо. — «Ты пялишься», — говорит она, заметив, что я наблюдаю за ней. — «Я любуюсь», — поправляю я. — «Это разные вещи». — «И чем именно ты любуешься?» Всем. Тем, как ты смеешься. Тем, как ты видишь красоту в простых вещах. Тем, как ты заставляешь меня снова чувствовать себя человеком. Даже тем, как ты задаешь мне вопросы и бросаешь вызов. — «Ты сегодня очень красива», — произношу я вместо этого. — «Ты улыбаешься мне так, как будто это искренне». Она протягивает руку через стол, и ее пальцы касаются моих. — «Я действительно искренна. С тобой я всегда искренна». Днем я веду ее в лучшую кондитерскую Парижа, а вечером мы снова прогуливаемся по набережной Сены. Вода отражает огни города, создавая второй, тайный Париж, который мерцает и танцует с каждой рябью. Робин идет рядом со мной, обняв меня за локоть. Леон и другие охранники держатся на расстоянии, но я все равно чувствую их присутствие, как тени. До встречи с Робин я никогда не обращала на них внимания. — «Можно тебя спросить?» — едва слышно подает голос Робин. — «Можешь спрашивать что угодно». — «Какое твое самое любимое воспоминание об отце?» Вопрос застает меня врасплох. Я редко говорю о папе с кем-либо — воспоминания слишком ценны, слишком болезненны. Однако что-то в голосе Робин, в том, как она спрашивает, помогает мне легко найти слова. — «Будапешт», — слышу свой ответ. — «Мне было одиннадцать, может, двенадцать. Он взял меня с собой в командировку, и мы остановились в одном старинном роскошном отеле. После встреч он учил меня играть в шахматы в прокуренном зале, полном стариков, дымивших сигарами и споривших о политике столетней давности». Я до сих пор отчетливо вижу это — потертые кожаные кресла, янтарный свет, клубящийся в дыму сигар, руки отца, передвигающие фигуры на доске. — «Он говорил мне, что стратегия может выиграть любую войну», — продолжаю. — «Что дело не в том, чтобы быть самым сильным или самым громким, а в том, чтобы думать на три, четыре хода вперед всех остальных». Робин слушает, не перебивая, полностью сосредоточив свое внимание. Когда я заканчиваю, она кладет голову мне на плечо, и ее волосы мягко касаются моей щеки. — «Он бы гордился тобой сейчас», — шепчет она. — «Надеюсь», — тихо отвечаю. — «Я уверена, что гордился бы».* * *
Вернувшись в отель, все меняется. Мягкость сменяется резкостью, когда я думаю о том, что хочу сделать с Робин, как только мы снова останемся наедине. Поездка на лифте проходит в напряженной атмосфере, я могу думать только о Робин, которая находится рядом со мной. В номере я медленно целую ее, вкушая красоту дня на ее губах. Они мягкие и теплые, с оттенком вина. Молча раздеваю ее, ласково и любопытно исследуя ее тело. Когда провожу пальцами по изгибу ее талии, она вздрагивает. Она проводит пальцами по моим волосам, и я чувствую, как выгибаюсь навстречу ее прикосновению. Дело не во власти, не в контроле и не в условиях нашего соглашения. Дело в связи, в том, как она смотрит на меня, в том, как её тело идеально подходит к моему, как будто мы созданы друг для друга. После секса мы лежим, обнявшись, дыхание Робин уже выравнивается, и она погружается в сон. Мне следует отправить её обратно в её номер, сохранить границы, которые я годами выстраивала. Вместо этого я притягиваю ее ближе, вдыхая аромат ее волос. Впервые за много лет я позволяю себе поверить, что, может быть, всё будет хорошо. Может быть, мой отец поправится, откроет глаза и еще раз улыбнется мне. Может быть, тот, кто пытался его убить, совершит ошибку, выдаст себя, и я обрету справедливость, которую так долго искала. И, может быть, даже после тридцати дней Робин решит остаться подольше. Не как купленная спутница, а как нечто большее. Нечто реальное. Робин шевелится, ее рука находит мою под одеялом. Пальцы переплетаются с моими, и я чувствую, как в моей груди расцветает что-то острое и болезненное, что-то, что заставляет меня хотеть кричать, но я подавляю это чувство. Это опасно. Да. Хотя мне уже все равно. Я свергала королевства, держала мир в своих руках. Я заставляла взрослых мужчин плакать, а влиятельных женщин преклоняться. Однако ничто из этого не кажется таким пугающим — или таким ценным — как держать Робин в своих объятиях. И впервые за много лет я позволила себе надеяться. Не желать. Не нуждаться. Не хотеть. Просто надеяться.
