24
3 ноября 2025 г., 17:00
Ева
Я просыпаюсь с парижским рассветом под звук тихого дыхания Робин, ее тело теплое и податливое прижато к моему. Снова она спит, как ребенок — совершенно доверчивая, совершенно беззащитная. В тусклом свете она кажется невероятно юной, невероятно невинной. Даже слишком для этого мира. И определенно она чересчур хороша для такой, как я. Аккуратно выскальзываю из постели, не желая ее разбудить. Одеваясь для дневных встреч — к сожалению, не могу опять их пропустить, даже мне понятно, что это было бы неразумно — я чувствую, как в груди разливается тепло, когда смотрю на нее. Опасно желать ее так. Опасно держать ее так близко, позволять ей спать в моей постели, делать вид, что это может быть чем-то большим, чем временное соглашение. Но когда Робин появляется в дверном проеме, с растрепанными волосами и улыбкой, одетая только в футболку и те белые хлопковые трусики, которые сводят меня с ума, я задаюсь вопросом, каково было бы видеть ее каждое утро. — «Больше не станешь прогуливать работу?» — спрашивает она, голос ее хриплый от сна. — «Это всего лишь короткая встреча», — отвечаю, поправляя запонки. — «Ничего особенного». Она театрально надувает губки. — «Только работа и никаких развлечений делают Еву очень скучной миллиардершей». Я ухмыляюсь, приближаясь к ней. — «Мы развлекались двое суток подряд. Ты избалована, пташка». — «Может быть. Ты же меня балуешь». — Она поднимает руку, чтобы поправить мой воротник, и ее пальцы нежно касаются моей шеи. — «Можно я поеду с тобой? Обещаю, что буду вести себя хорошо». Слово «хорошо» на ее губах вызывает во мне чувства, которые я пока не готова анализировать. — «Думаю, ты можешь подождать в машине», — уступаю я. — «Но на встречу ты не пойдешь. После мы можем пойти выпить где-нибудь кофе и съесть пирожные». Её лицо вспыхивает радостью, словно я только что подарила ей весь мир. И моё сердце вспыхивает в ответ.* * *
В машине Робин болтает без умолку — о выпечке, которую она еще не пробовала, о музеях, которые хотела бы посетить, о том, как свет падает на Сену по утрам. Я слушаю, наполовину забавляясь ее энтузиазмом, наполовину отвлекаясь на растущее чувство тревоги. Потому что сегодня что-то не так. Улицы кажутся тише, чем обычно, тени — глубже. А на переднем сиденье Леон постоянно проверяет свой телефон, его челюсть напряжена. — «Сегодня днем, — говорю я Робин, пытаясь отбросить беспокойство, — мы займемся чем-нибудь веселым. Всем, чем захочешь». Робин улыбается. — «Ты в парке аттракционов? За это я бы заплатила, чтобы посмотреть». Этот образ настолько абсурден — я, Ева Новак, стоящая в очереди на американские горки, — что я действительно смеюсь. Этот звук удивляет даже меня. — «Я не хожу в парки аттракционов, — усмехаюсь я. — Но я уверена, что мы найдем что-нибудь более цивилизованное». — «Посмотрим», — глаза Робин искрятся озорством. — «Я весьма убедительна». Да, это правда. В этом-то и проблема. Машина останавливается у неприметного офисного здания в 8-м округе. Встреча должна пройти без осложнений. Быстрое обсуждение, чтобы подтвердить прошлогодние тарифы плюс инфляцию, рукопожатие, и все будет готово. Леон выходит первым, обходит машину, чтобы открыть мне дверь, и оглядывает улицу. Он кивает мне, и я выхожу из машины, поднимаю лицо, чтобы насладиться солнечным светом. Грохот выстрелов разрывает утренний воздух. — «Ложись!» — рычит Леон, внезапно заполняя дверной проем и толкая меня обратно в машину. Пуля задевает дверной косяк, где секунду назад была моя голова, оставляя дымящуюся вмятину в металле. Леон выругивается, когда другой выстрел попадает ему в плечо, и кровь расцветает на его рубашке. Он вваливается следом, захлопывает дверь и стучит по перегородке. — «Гони, блять! Сейчас же!» Водитель давит на газ, шины визжат по асфальту, когда мы срываемся с места. Робин кричит и хватает меня, впиваясь ногтями в мой рукав. Адреналин наполняет мое тело, но я нахожу время, чтобы вздохнуть, оглянуться и ‘впитать’ детали, которые так быстро исчезают. И через заднее окно я мельком вижу фигуры в темной одежде, растворяющиеся в тени. На этот раз не снайпер. Близко и лично. Машина мчится по извилистым улицам Парижа, водитель входит в повороты со скоростью, которая заставила бы нервничать гонщика Формулы-1. Робин вцепилась в меня, ее тело дрожит от шока и страха, она снова и снова умоляет сказать, что со мной все в порядке. — «Я в порядке», — заверяю я ее, хотя сама не уверена, что верю в это. — «И теперь мы в безопасности». Но мы не в безопасности. Мы никогда не будем в безопасности. Такова реальность моего мира, и я была чертовски глупа, думая иначе. Вернувшись в отель, Леон отмахивается от врача, которого я вызвала, настаивая, что пуля лишь задела его. Однако я вижу боль в его глазах, то, как он держит левую руку. Он мог погибнуть, защищая меня. А Робин могла попасть под перекрестный огонь, как он меня и предупреждал. Я хожу по номеру, в голове крутятся мысли. Кто знал о встрече? Кто имел доступ к моему расписанию? Список предположений шибко длинный. Был ли стрелок тем же человеком, который пытался убить моего отца, или эта попытка покушения на мою жизнь была организована кем-то другим? У меня слишком много врагов, чтобы даже пытаться гадать. Робин сидит на краю кровати, сверля меня своими голубыми глазами, полными беспокойства. — «Я так рада, что с тобой все в порядке», — едва слышно подает она голос. Я резко поворачиваюсь, мое самообладание наконец-то трещит по швам. — «Ты не понимаешь. Ты никак не можешь понять, насколько опасен мой мир. Тебе вообще не следовало здесь быть». — «Ева…» — «Вот кто я! — выкрикиваю, повышая голос. — «Такова моя жизнь. Пули, кровь и люди, которые хотят моей смерти. А ты…» — тычу на нее, на эту нежную, красивую девушку, которой нет места в моей тьме. — «Ты угробишь себя». Это несправедливо, совершенно несправедливо. Это я угроблю ее. Хотя даже сейчас я не могу признаться в этом вслух. Мне нужно кого-то винить, нужно злиться. Но Робин встает, приближаясь ко мне с той же решительной походкой, которая покорила меня в первую ночь, когда я ее встретила. — «Я здесь», — говорит она мне. — «Я здесь сейчас». Я слишком хорошо понимаю, что она имеет в виду. Она здесь, сейчас, только не всегда будет. Поэтому я должна утешиться ею сейчас, пока могу. — «Робин», — шепчу, но она уже целует меня, ее губы мягкие и теплые на моих. Это не нежный поцелуй. Это не застенчивый поцелуй. Это отчаянный поцелуй. Страстный. Ее губы прижимаются к моим, как будто она пытается удержать меня здесь, в этом моменте, в этой жизни. И я позволяю ей это. Нет — я нуждаюсь в ней. Хватаю ее за талию, притягиваю к себе, руками уже впиваясь в ее волосы. Мы целуемся так, словно возвращаемся с того света. Словно это единственный способ доказать, что мы выжили. Я не могу быть ближе. Мой рот распахивает ее губы шире, голоднее, глубже. Она стонет, прижавшись ко мне, и я хочу, чтобы она повторяла этот звук снова и снова. Отстраняюсь настолько, чтобы схватить ее рубашку и стянуть через голову, срываю с нее простой белый бюстгальтер, чтобы ее груди освободились, покрасневшие, мягкие и совершенные. Я запускаю руки ей под трусики сзади и обхватываю ягодицы, поднимая ее на себя, прижимая наши тела друг к другу сквозь слои шелка, хлопка и страха. Впрочем, этого недостаточно. Она тянется к моей рубашке, и я помогаю ей снять шелковую блузку с моих рук, а затем и лиф. Мы отрываемся друг от друга ровно настолько, чтобы раздеться до голой кожи, а затем целуемся, спотыкаясь, и падаем на кровать. Я забираюсь на нее сверху, и оседлываю ее бедра, вдавливая ее в матрас. Она смотрит на меня снизу вверх, как на чудо, а не как на монстра. Ее руки нежно ложатся мне на талию. Наклоняюсь, чтобы поцеловать ее — теперь медленнее. Глубоко. Она со вздохом приоткрывает губы и впускает меня, как будто я принадлежу ей. Мои пальцы скользят по ее коже, изгибу бедра, впадинке горла, мягким изгибам груди. Она — как жизнь. Как-то, по чему я, оказывается, скучала, сама того не зная, до встречи с ней. Я веду поцелуями ниже. Вниз по ее животу, бедрам. Кусаю ее за внутреннюю часть ноги, и она ахает, сжимая пальцами простыню. Раздвигаю ее обеими руками и просто смотрю на нее, впитывая. Открытую. Раскрасневшуюся. Великолепную. А потом наклоняю голову и пробую ее на вкус. Она тут же выгибается, издавая стон, словно звук вырывается из ее легких. Я облизываю ее языком от анального колечка до клитора, снова и снова. Не дразню. Не сдерживаюсь. Я поглощаю. Ее бедра дрожат, а таз совершает круговые движения. Я прижимаю ее к себе и продолжаю, всасывая ее клитор в рот, затем щекочу его кончиком языка, пока она не начинает бормотать мое имя. Когда я чувствую, что она близка к оргазму, то шепчу: — «Кончи для меня». И она кончает — так быстро, так обильно, что у меня кружится голова от одного взгляда, как она теряет контроль. Хочу подняться по ней, поцеловать и обнять, но она останавливает меня. — «Ляг», — просит она тихим, разбитым голосом. — «Позволь мне. Пожалуйста?» Я замираю. Так не должно быть. Это не я. Хотя что-то в ее глазах — решительное, благоговейное — пробивает всю мою броню. И я подчиняюсь. Ложусь на спину. Развожу ноги. И позволяю ей исследовать, узнавать меня. Робин забирается на меня, целуя мою шею, грудь. Она берет мой сосок в рот, и я громко стону, звук вырывается, как будто ждал годами, чтобы освободиться. Затем она опускается ниже, между бедер, и ее пальцы находят меня — влажную, жаждущую, ранимую. Она вводит в меня два пальца, медленно и глубоко, и наблюдает за моим лицом, пока делает это. Я не могу отвести взгляд. Робин сгибает пальцы, и я вздрагиваю. — «Расслабься», — успокаивает она. — «Я с тобой». Я кончаю с криком, выгибая спину, задыхаясь, с пульсом, стучащим в ушах. Она целует мои бедра, следом животик, а затем скользит обратно, чтобы осторожно прижаться ко мне. Это больше, чем я когда-либо позволяла себе чувствовать. Это то, что значит быть поглощенной кем-то, потерять себя настолько, что не знаешь, где заканчиваешься ты, а где начинается она. Мы лежим, обнявшись, наши головы покоятся на одной подушке, а руки обвивают друг друга. Я чувствую, как ее сердцебиение постепенно возвращается к норме, как ее дыхание выравнивается. Мое тоже. Кто-то стрелял в меня. Это не первый раз. Я найду их и заставлю пожалеть о содеянном. Сделаю их примером для всех остальных. Нет причин, по которым я не смогу этого сделать, после того как мы получим записи — камеры были повсюду… Мой телефон вибрирует на тумбочке. Я практически игнорирую звонок. Почти позволяю ему перейти на голосовую почту. Но годы тренировок трудно забыть, и я тянусь свободной рукой, не удосужившись проверить, кто звонит. — «Да?» — «Ева». — Голос на другом конце — Стефана, только я никогда не слышала его таким — сломленным, пустым, едва держащимся. — «Ева», — повторяет он, и я понимаю. Еще до того, как он произносит следующее слово, я понимаю. — «Нет», — тихо выдавливаю я. — «Мне так жаль». — «Нет». — Это слово звучит резче, отчаяннее, и я сажусь в постели. Робин тоже садится, ее рука находит мою, глаза широко раскрыты, полны тревоги. А Стефан продолжает говорить, продолжает вбивать в мое ухо ужасную реальность. — «Он умер полчаса назад, Ева. Золтана больше нет». Я завершаю звонок и роняю руку на колени, телефон выскальзывает из пальцев. — «Ева? Что случилось?» Я смотрю на стену. — «Мой отец», — механически отвечаю я. Робин крепче сжимает мою руку. — «Ева?» — «Он умер». Это мой реальный мир. Мир, наполненный смертью и разрушением, где надежда — лишь очередное проявление жестокости. Вот что ранит больше всего. Я позволила себе надеяться. Поверила, что смогу удержать Робин, разбудить отца, сохранить все вместе. Но я ошибалась. Я всегда ошибаюсь в том, что имеет наибольшее значение.
