25
3 ноября 2025 г., 17:00
Робин
Ева сидит неподвижно на краю кровати. Мне хочется протянуть к ней руку, спросить, что случилось, но что-то в ее неподвижности предупреждает меня не приближаться. К черту. Я знаю, что под всем этим льдом скрывается страдающая маленькая девочка, и я помню, как я себя чувствовала, когда умерла мама. Придвигаюсь к ней, обнимая. — «Мне так жаль», — шепчу я. Она отталкивает меня и встает. — «Одевайся», — говорит она ровным голосом. — «Мы уезжаем из Парижа». В ее тоне есть нечто новое, чего я никогда раньше не слышала — не гнев, не горе. Нечто хуже. Нечто пустое. Но сейчас не время беспокоиться обо мне. Отец Евы умер. Я должна сделать все, что в моих силах, чтобы облегчить ей жизнь. Поэтому я вылезаю из постели, быстро надеваю джинсы и футболку, а сверху блейзер, который она сама купила мне здесь, в Париже. Ева движется по номеру как робот, с механической точностью бросая вещи в сумку. Она не смотрит на меня. Не говорит. Я слышу, как она тихо разговаривает по телефону, и предполагаю, что с Леоном, потому что через несколько минут он появляется в люксе, с лицом, омраченным горем, и говорит что-то тихо Еве на их родном языке. Ее ответ автоматический. Мне кажется, что бы они ни говорили, это своего рода молитва или ритуал. И это последний раз, когда она позволяет себе говорить так много. Поездка до взлетно-посадочной полосы проходит в удушающей тишине. Ева смотрит в окно, лицо ее неподвижно, как камень. Я пытаюсь заговорить, чтобы утешить ее, но она раздраженно поднимает руку, заставляя меня замолчать. В самолете она без единого слова исчезает в частных апартаментах в самом конце салона, оставляя меня наедине с моими мыслями и ужасным страхом, что между нами что-то сломалось. Сквозь тонкие стены я слышу ее голос — холодный, отрывистый, быстро говорящий, должно быть, с дюжиной разных людей. Она только что потеряла отца. Я должна перестать думать о себе, о нас, и поставить ее на первое место. Если я не могу ничего сделать, чтобы облегчить ее состояние, то могу хотя бы не усугублять ситуацию. Поэтому я свернулась калачиком в кожаном кресле и смотрю, как исчезают огни Парижа, и даю ей пространство.* * *
Мы приземляемся и садимся в другую машину, направляясь к замку «Блэклейк». Я помню свою первую поездку сюда, когда я была напугана и неуверенна, видя готические башни, возвышающиеся из осеннего тумана, как что-то из кошмара. Теперь вид этих знакомых стен на самом деле причиняет боль, потому что я знаю, что отец Евы, вероятно, все еще там, в состоянии покоя. Все изменилось. Даже деревня изменилась. Проезжая по узким улочкам, я замечаю черные ленты, повязанные на каждой двери, цветы, возложенные у основания старого каменного креста на площади. Немногие люди, которых мы встречаем, прекращают свои дела и склоняют головы, когда мимо проезжает машина. Это тревожит. Это те же люди, которые перекрещивались, увидев машину Евы, которые шептали мне предостережения о монстре в замке. Теперь они оплакивают ее отца, как павшего монарха. И откуда они вообще знают? Я украдкой бросаю взгляд на Еву, но она смотрит прямо перед собой. Замок нависает над нами, его окна темны даже днем. Мы въезжаем через ворота, и я чувствую, как тяжесть каменных стен давит на меня. Это место, которое когда-то казалось мрачной сказкой, теперь похоже на гробницу. Ева выходит из машины, не дождавшись, пока она полностью остановится, и направляется к входу. Я следую за ней, как только машина останавливается, но она уже исчезает в тенях Большого зала. — «Ева, подожди, пожалуйста…» — кричу ей вслед, желая предложить помощь. Предложить хоть что-нибудь. Она останавливается у подножия парадной лестницы, спиной ко мне. — «Тебе что-то нужно?» Формальный тон заставляет мое сердце сжаться. — «Нет, я просто… могу я что-нибудь для тебя сделать? Или просто побыть с тобой?» Она оборачивается, и взгляд ее глаз замораживает меня на месте. Это не та женщина, которая обнимала меня в Париже, шепча сладкие слова мне на ушко. Это ледяная королева, которая купила меня на аукционе, отстраненная и недоступная. — «Мне никто не нужен», — просто ответила она. — «А сейчас, если ты извинишь, у меня куча дел». Она исчезает наверху, а я остаюсь стоять в пустом зале с колотящимся сердцем. Вокруг царит тишина, нарушаемая лишь отдаленным звуком ее шагов, удаляющихся от меня. Я не знаю, что мне делать. Замок теперь кажется другим — более холодным, более угрожающим, если это вообще возможно. Тени кажутся более глубокими, тишина — более гнетущей. Я блуждаю по залам, пока не оказываюсь на кухне, привлеченная теплым светом, льющимся из дверного проема. Слуги собрались вокруг большого деревянного стола, их лица омрачены горем. Несколько женщин тихо плакали, а у поварихи, которая всегда была ко мне добра, покраснели глаза. Они подняли головы, когда я вошла, и без слов повар налила мне маленький стаканчик анисового ликера, который обжег горло и согрел грудь. — «За Золтана Новака», — произнесла она, подняв свой стакан. Остальные повторили ее слова, и я выпила вместе с ними, принимая их ритуал скорби. Даже после смерти отец Евы вызывает такую лояльность. Неудивительно, что Ева такая недосягаемая — она училась у мастера. После тоста я сижу с ними в дружеском молчании. Я не понимаю их слов, но узнаю ритм общих воспоминаний, то, как они говорят об умершем. Они любили его. Искренне любили. В конце концов, я извинилась и побрела обратно по коридорам. Остановилась у двери спальни Евы — двери, в которую я никогда не входила, хотя мне никогда и не запрещали попробовать. Не то что в покои ее отца. Поэтому я тихонько постучала. — «Ева?» Ответа не было. Я приложила ухо к тяжелой двери и ничего не услышала — ни движения, ни звука ее голоса по телефону. Сплошная тишина. Я отправилась в свою комнату и села на кровать. Надвигалась гроза, за окном стало темно, хотя был еще день, и я лежала там, в темноте, слушая, как вокруг меня скрипит замок, бесконечно надеясь услышать шаги Евы в коридоре. Они так и не прозвучали и, в конце концов, тихий стук дождя по окну убаюкал меня. Я проснулась от шуршащих звуков. Ткань о ткань, мягкий шорох чего-то, что кладут в чемодан. У изножья моей кровати стояла горничная, быстро и ловко складывая мою одежду. Сердце мое забилось быстрее. — «Что происходит?» — спросила я, садясь. Она взглянула на меня с извиняющимися глазами и ничего не сказала. Но прежде чем я успела спросить еще раз, дверь открылась, и вошла Ева. Она была безупречна, как всегда — ее черные волосы были собраны в идеальный пучок, одежда без единой складочки. Однако в ее глазах было что-то необычное. Они были пустыми, безжизненными, словно смотрели в золотую бездну. Она коротким кивком отпустила горничную и повернулась ко мне. — «Мы снова куда-то едем?» — спросила я, хотя горло мое сжалось от страха. — «Ты едешь», — легко ответила она. Я выпрямилась, натянула на себя одеяло. — «Что ты имеешь в виду?» Улыбка Евы острая, холодная. Выражение лица, которое когда-то казалось мне таким привлекательным, теперь режет меня до глубины души. — «Я имею в виду именно то, что сказала. Машина отвезет тебя в аэропорт. Ты вернешься в Вегас примерно через четырнадцать часов». — «Но я не понимаю…» — начинаю я, а она перебивает меня. — «Здесь нечего понимать. Наше соглашение было на тридцать дней. Я просто досрочно его прекращаю». От ее бесстрастного тона у меня сжимается грудь. — «Ева, ты в трауре. Ты же не имеешь в виду, что…» — «Я имею в виду именно то, что говорю». — Она подходит к окну, повернувшись ко мне спиной. — «Пропорциональная сумма будет перечислена на твой счет в конце первоначального тридцатидневного периода, в соответствии с условиями нашего контракта». Контракт. Словно она отвесила мне пощечину. — «Неужели это все, чем мы являемся?» — осторожно спрашиваю я. — «Контрактом?» Она оборачивается, и на мгновение — всего на мгновение — я вижу что-то мелькнувшее в ее глазах. Возможно, боль. Или сожаление. Но это проходит так быстро, что я могла и вообразить себе это. — «А чем же еще это может быть?» — спрашивает она. Заставляю себя сохранять спокойствие и говорить с добротой. — «Ева, я знаю, тебе больно. Я знаю, ты злишься. И особенно в такой момент, как этот…» — «Не надо». — Слова слетают с ее губ, как удар хлыста. — «Мои обстоятельства изменились, и ты мне больше не нужна». Я выбираюсь из постели, не желая вести этот разговор, задыхаясь под одеялом. — «И ты выбрасываешь меня, как будто я ничто?» — «Ты не ничто». — Ее голос тихий. — «Ты именно то, за что я заплатила. А теперь я закончила». Беспечная жестокость этого заявления заставляет меня затаить дыхание. Я ищу в ее лице хоть какие-нибудь признаки другой Евы, моей Евы. Но ее нет, ее заменила эта прекрасная, жуткая незнакомка. — «Я не верю, что ты действительно так думаешь», — говорю, изо всех сил стараясь помнить, что ей больно. Я не хочу причинять ей еще большую боль. Она вот-вот собирается разрушить все, что складывалось между нами. — «Неужели?» — Ева наклоняет голову, изучая меня холодными янтарными глазами. — «Ты романтик, пташка. Ты думаешь, что жизнь — это сказка с гарантированным счастливым концом. Но это не сказка, Робин. Это реальный мир, и в реальном мире такие люди, как я, не заслуживают счастливых концов». — «Такие люди, как ты?» — «Монстры». — Это слово падает между нами, как камень. — «Я знаю, что ты так обо мне думаешь — и это правильно. Или ты думала, что твоя милая невинная игра каким-то образом превратит меня в кого-то, достойного любви?» — «Это не твой стиль, Ева…» — «Нет?» — Она подходит ближе, и я вижу острые уголки ее улыбки. — «Тогда это была жалость? Тебе было жалко меня? Бедная, травмированная Ева, которой просто нужна была подходящая женщина, чтобы указать ей путь к свету?» — «О чем ты говоришь?» — задыхаюсь я. Я злюсь, несмотря на все свои благие намерения. И самое ужасное, я осознаю, что она пытается меня разозлить. Она хочет ссоры. Легче злиться, чем скорбеть. — «Хочешь знать, что я думаю?» — Она теперь так близко, что я почувствовала запах ее духов, того самого аромата, который раньше сводил меня с ума от желания. — «Я думаю, что ты точно такая же, как все остальные. Ты увидела богатую, влиятельную женщину и решила, что сможешь обвести ее вокруг пальца. Сделать ее зависимой от тебя. Заставить ее нуждаться в тебе». — «Это полная чушь», — резко отвечаю я. — «Да ну?» — Она протягивает руку и гладит меня по плечу, почти нежно. — «Ты отлично сыграла свою роль. Невинный овечка, такая чистая и добрая. Такая непохожая на всех остальных в моем мире. Но ты ведь не такая на самом деле, правда? Ты просто еще одна шлюха, которая раздвинула ноги за деньги». Я не думаю. Просто действую. Моя рука молниеносно взлетает, и я бью Еву по лицу. Сильно. Она холодно смотрит на меня, лишь красный след на щеке — единственное доказательство того, что я ударила ее. — «Я дам тебе время прийти в себя». — Она поворачивается и идет к двери, затем останавливается в дверном проеме. На безумный миг мне кажется, что она извинится. Скажет, что ничего из этого не имела в виду. — «Это все твоя вина», — бросает она через плечо, ее голос полон яда. — «Моя вина?» — выдавливаю из себя, потрясенная. — «Ты ослушалась меня. Открыла ту дверь, которую я запретила тебе открывать. Ты знаешь историю о Пандоре, пташка? О том, как она открыла ящик, который ей велели не трогать? Все думают, что в том ящике осталась надежда, чтобы утешить человечество. Но они ошибаются». — Ее улыбка больше похожа на усмешку. — «Надежда — самое страшное из всех зол. И ты… ты навязала ее мне. Ты заставила меня поверить, что мой отец может проснуться. Ты заставила меня поверить, что я могу найти спутника во тьме». Ее янтарные глаза больше не холодны. Теперь они пылают, безумные от ярости. — «И ты все время лгала, не так ли? Потому что я всегда буду одинока — это единственная гарантия, которую этот мир даёт любому из нас. А мой отец…» — Ее голос на мгновение дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — «Мой отец больше никогда мне не улыбнется». — «Ева…» Она снова обернулась. — «Не делай из этого то, чем это не было, Робин. Мы обе получили то, что хотели. Ты получила свои деньги, а я — развлечение. Теперь все кончено. Твой транспорт прибудет через час». Дверь с тихим щелчком закрылась за ней, оставив меня наедине с обломками моего сердца. Я стояла там долго, ноги дрожали. Горничная вернулась и продолжила собирать вещи, её движения были мягкими и извиняющимися. Я смотрела, как она складывает одежду — красивые платья, которые Ева купила мне в Париже, шёлковые ночные сорочки, дизайнерскую обувь. Всё, что превратило меня из начинающего ассистента учителя в нечто достойное такой женщины, как Ева. Впрочем, ничего из этого не было настоящим. Ничего из этого не имело значения. Я говорила себе, что не буду привязываться. Я говорила себе, что это всего лишь сделка, способ спасти мою семью. Но где-то по пути я забыла, что Ева Новак не знает любви. Она знает владение. Она знает контроль. Она жестока. — «Нет», — сказала я горничной. — «Нет, я не хочу ничего из этого. Перестаньте упаковывать, я не хочу этого». — Я начала вытаскивать одежду из чемоданов, отбрасывая сами чемоданы в сторону. Горничная отскочила, испуганная моим гневом. — «Простите», — добавила я беспомощно, сдерживая себя, прежде чем окончательно расплакаться. — «Простите, но нет». — Я была слишком потрясена, чтобы найти нужное слово на её языке, хотя она, казалось, поняла, слегка кивнула и удалилась из комнаты. Я быстро оделась в джинсы и простой свитер, самые скромные вещи, которые смогла найти. И вышла из комнаты. Час спустя, ожидая машину в фойе, я увидела Леона, который подошёл ко мне с рукой на перевязи и молча протянул телефон. — «Вы в порядке?» — спросила я, принимая его. Он однократно кивнул. — «Леон… присмотрите за Евой, ладно?» — «Я всегда это делаю». — «Я имею в виду — больше, чем просто защищать ее. Она в трауре. Позаботьтесь о ней, хорошо?» Я, может, и ненавижу ее. Тем не менее, я не могу перестать заботиться о ней. Это мое глупое, наивное сердце. Я не могу перестать любить, раз уж начала, как бы больно это ни было. Даже моего отца, который бросил нас. И даже Еву Новак. Вскоре я уже сижу на заднем сиденье машины и смотрю, как замок пропадает за деревьями. Водитель молчит, но я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида. Он добрый, сочувствующий. Мы еще раз проезжаем через деревню, мимо черных лент и склоненных голов. Интересно, понимают ли они, кто я такая. Еще одна девушка, отправилась в замок и не вернулась — по крайней мере, не прежней. Я уезжаю. Но та девушка, что прибыла сюда, исчезла навсегда. И теперь возникает вопрос: что же от меня осталось, чтобы увезти домой? Когда машина выезжает на главную дорогу и замок теряется из виду, я прижимаюсь лицом к стеклу и позволяю себе в последний раз взглянуть на место, которое стало моей тюрьмой и моим раем. Я сказала себе, что не буду привязываться. Теперь я не знаю, как отпустить.
