Ее жестокая империя

Ева

      Я смотрю из окна своей спальни, как черный автомобиль исчезает по извилистой горной дороге, увозя Робин обратно в ее жалкую маленькую американскую жизнь. Моя грудь сжимается, как в тисках, но я заставляю себя оставаться совершенно неподвижной, напоминаю себе, что это ничем не отличается от других женщин, которые были у меня в прошлом.       Робин была не более чем отвлекающим фактором — миленькой маленькой игрушкой, которая забыла свое место.       Я прижимаю ладонь к стеклу и на одно безумное мгновение хочу броситься в погоню за этой машиной. Хочу вернуть Робин обратно в свой замок, где ей и место.       Моей. Она была моей.       Нет, это всегда было ложью. Она была миражом, а не спасением. И теперь пора возвращаться к делам насущным.       Следующие несколько часов проходят в суматохе действий. Это то, что я умею — командовать, организовывать, контролировать. Это все, что у меня осталось.       Я организую кремацию, урну, мемориальную доску.       После этого, не зная, чем себя занять, я оказываюсь в медицинском крыле, глядя на пустую кровать, где недавно лежал мой отец. Аппараты убраны, отключены и вывезены теми же заботливыми руками, которые ухаживали за ним в течение долгих месяцев. В комнате царит пустота, стерильность. Смерть.       Я касаюсь ладонью прохладного матраса, закрываю глаза и позволяю воспоминаниям нахлынуть на меня. Папа учил меня целиться из пистолета, когда я едва могла его удержать. Он смеялся, когда я обыгрывала его в шахматы, гордясь стратегическим умом, который он помог мне сформировать.       «Он снова улыбнется тебе», — эхом звучит в моей памяти голос Робин, мягкий и уверенный. — «Я уверена, что улыбнется».       Ложь. Все это ложь. Надежда — это яд, и я была достаточно глупа, чтобы его выпить.       Я бью кулаком об стену, и удар отправляет волну боли по моей руке. Боль заземляет, реальна. В отличие от сказки, которую соткала Робин своим оптимизмом и нелепой верой в счастливый конец.       Мой телефон вибрирует. Леон, проверяет подготовку к похоронам. Я коротко отвечаю ему текстом, затем понимаю, что нужно увидеться лично. Он получил пулю в Париже — за меня — а я почти не думала о нем с тех пор, как мы вернулись.       Вина — незнакомое мне чувство. И мне оно не нравится.       Я нахожу Леона в комнате охраны, его массивное тело склонилось над мониторами наблюдения. Левое плечо забинтовано, рука в повязке, но пальцы все еще летают по клавиатуре. Он всегда защищает меня, даже когда я этого не заслуживаю.       Когда я вхожу, он поднимает глаза, и вижу, как что-то мелькает на его изможденном лице — беспокойство, может быть. Или жалость. Я ненавижу и то, и другое.       — «Выглядишь ужасно», — говорит он без обиняков. Леон никогда не отличался тактом.       — «Очарователен, как всегда». — Я встаю позади него и изучаю экраны. — «Как плечо?»       — «Бывало и хуже». — Он делает паузу, а затем тихо добавляет: «Ты поступила правильно. Отправив ее прочь».       Я ничего не говорю, но сжимаю кулаки. Он прав. Знаю, что он прав. Но это знание не делает пустоту в моей груди менее разрушительной.       — «Она просила меня позаботиться о тебе», — внезапно добавляет Леон. — «Перед тем, как уехать».       — «Она что?»       — «Просила меня присматривать за тобой». — Леон грустно улыбается. — «Умная девочка. Глупая, но умная».       Даже после всего, что я ей наговорила, даже после того, как я назвала ее шлюхой, она все еще пыталась заботиться обо мне. О чудовище, которое пыталось ее уничтожить.       Я закрываю глаза и вдруг слышу ее голос так же отчетливо, как если бы она стояла рядом, умоляя меня не отталкивать ее.       Но ее здесь нет. Она уехала. И это моя вина.       Я удаляюсь в свой кабинет и наливаю себе стакан анисового ликера из семейного погреба Новаков. Сладкий и терпкий, он скользит по горлу, согревая грудь, хоть и не заполняя пустоты внутри.       Наливаю еще.       И еще.       Посылаю за миссис Ковач.       — «Ту гостевую комнату», — приказываю я ей. — «Очистите ее».       — «Она… оставила много вещей», — говорит миссис Ковач.       — «Тогда избавьтесь от них!»       ⁠Впервые за все время, что я ее знаю, миссис Ковач слегка колеблется.       — «Некоторые вещи очень дорогие, это же модная одежда от Энн-Круз…»       — «Сожгите их». — Слова звучат жестче, чем я хотела. — «Или раздайте их в этой проклятой деревне. Мне все равно, что вы с ними сделаете. Просто уберите их из замка».       Она быстро кивает и спешит прочь. Я наливаю себе еще выпить.       Так не пойдет. Я не могу напиться, я приму глупые решения. Еще глупее, чем уже приняла…       Ставлю стакан и иду прогуляться по своим владениям. Большой зал притягивает меня, как рана, которую я не могу перестать ковырять. Я стою в дверном проеме, глядя на ковер перед массивным каменным камином, и клянусь, что все еще чувствую ее запах в воздухе. Все еще слышу эхо ее смеха, отражающееся от сводчатого потолка.       Она была моей. Каждый ее вздох, каждая дрожь удовольствия, каждый тихий стон в темноте — все это было моим.       Но я отбросила ее, как будто она была ничем. Как будто она ничего не значила.       Эта мысль вызывает во мне новую волну ярости, и я не могу понять, злюсь ли я на нее или на себя. Она была просто еще одним приобретением, говорю я себе. Глупая маленькая девочка с большими голубыми глазами, ведомая своим наивным сердцем, красавица, которая думала, что сможет спасти чудовище.       Однако даже думая в таком ключе, я знаю, что это ложь.       Я все еще стою на месте, когда слышу шаги в коридоре. В дверях появляется дядя Стефан, его волосы, тронутые серебром, блестят, лицо испещрено морщинами от переживаний.       — «Ты похожа на Золтана после смерти твоей матери», — произносит он мягко, и это замечание глубоко задевает меня.       Я выпрямляю спину, выходя из оцепенения. Это не я. Я не какая-то влюбленная дурочка, переживающая за девушку, которая ничего для меня не значила.       — «Я в норме», — отвечаю ему, мой голос звучит фальшиво даже для меня самой.       Стефан изучает меня своими проницательными глазами, которые ничего не упускают.       — «Стрельба в Париже — как там Леон?»       Еще один укол вины.       — «Восстанавливается. Он будет в порядке. А я найду стрелка и заставлю его страдать».       — «Хорошо. А… девушка?»       Я повела бровью.       — «Уехала. Вернулась в Америку, где ей и место. У меня сейчас нет времени на отвлекающие факторы».       Стефан слегка приподнимает брови.       — «Это… все, чем она была?»       — «Конечно», — продолжаю, ненавидя то, как оборонительно звучу.       — «Понятно». — Его тон предельно нейтрален. А затем он улыбается грустной улыбкой и с восхищением качает головой. — «Золтан гордился бы тобой, Ева. Ты не дикая кошечка. Ты во всех отношениях такой же ‘Зверь из Блэклейк’, каким был он».       Похвала должна была бы порадовать.       Так почему же этого не происходит?       Стефан подходит ближе, его выражение лица становится серьезным.       — «И теперь ты знаешь, что тебе нужно делать. Пришло время поставить месть за него на первое место».       — «Да». — Я вздергиваю подбородок. — «Я заставлю мир снова трепетать перед могуществом мести Новаков».       — «Вот это моя девочка». — Стефан одобрительно кивает.       — «Я благодарна тебе за поддержку, дядя. И за твою любовь к семье».       — «Семья — это самое главное», — говорит он грубовато, обнимая меня коротким объятием. — «Это все, что у нас есть в этом мире».       Мы обнимаемся, и на миг я чувствую себя почти уравновешенной. Почти цельной. Стефан остается на ночь, но уходит, чтобы сделать несколько деловых звонков.       — «Мы поужинаем вместе», — обещает он.       И вот я снова остаюсь наедине со своими мыслями.       Я брожу по Большому залу, пытаясь сосредоточиться на планах мести. Кто-то убил моего отца. Кто-то за это заплатит. Вот что сейчас важно — а не какая-то наивная девушка с клубничным блондом и несбыточными мечтами.       Мои мысли продолжают блуждать. Робин, сходящая с трапа самолета в Вегасе. Робин, возвращающаяся в свою крошечную квартирку к больной сестре и растущим счетам. Робин, без защиты, без охраны и, возможно, с мишенью на спине.       Я перестаю ходить взад и вперед.       В Париже нас везде видели вместе. В отеле, в ресторанах, гуляющих по улицам. Любой наблюдатель пришел бы к очевидному выводу — что Ева Новак нашла себе очередную красивую игрушку.       Но что, если этот кто-то неправильно все понял? Что, если этот кто-то подумал, что Робин действительно что-то значит для меня?       Конечно, это не так. Она мягкая. Глупая. Вся эта надежда и решимость, которые делали ее такой раздражающей для меня, также делают ее невероятно легкой для манипуляций.       Чтобы причинить боль. Мне.       А я отправила ее прочь без защиты. Даже без предупреждения…