Почему ты со мной?

Грубая ткань комбинезона с неприличным шелестом поползла вниз по плечам, обнажая загорелую кожу, испещрённую старыми шрамами и свежими следами ремней безопасности. Пирс не церемонился. Его пальцы впились в оголённые плечи Сонни, разворачивая и прижимая к стене. Спина Хэйса с глухим стуком ударилась о стену, но он не издал ни звука, лишь резко выдохнул, и его веки дёрнулись. — Я сегодня… — начал он хрипло, но Джошуа грубо прижал указательный палец к его губам, заставляя замолчать. — Ничего не говори, — прошипел Пирс, его лицо было так близко, что Сонни чувствовал жар его кожи. — Просто покажи. Его руки скользнули вниз, срывая с Сонни остатки одежды с той же стремительной, почти яростной целеустремлённостью, с какой он сам проходил повороты на трассе. Вот он — не парадный, не отполированный для прессы чемпион, а измотанный, про́житый мужчина с телом, в котором навечно вписались боль, возраст и скорость. Джошуа отступил на шаг, его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользил по Сонни, будто ощупывая, изучая, присваивая. — Вся твоя легенда, — его голос был низким и густым, — Вся эта история… Она здесь. В каждом шраме. В каждой мышце, что до сих пор помнит, как надо бороться. Он снова приблизился, и на этот раз его руки не были грубыми. Обжигающе горячие ладони легли на бока Сонни и медленно повели его назад к кровати. — А теперь ляг, — приказал Пирс, и в его тоне не было места возражениям. — И перестань думать. Сегодня ты заслужил право не контролировать вообще ничего. Сонни чувствовал шероховатость пальцев Пирса на своей коже — пальцев, которые всего несколько недель назад с такой же уверенностью сжимали руль, а теперь сжимали его, впиваясь в плоть, оставляя на ней невидимые следы владения. Спина коснулась прохладного белья. Сонни зажмурился, пытаясь отдышаться, но воздух словно застыл в лёгких. Он чувствовал на себе вес взгляда Пирса — тяжёлого, неумолимого, изучающего его так, будто видел впервые. И не просто видел, а читал как открытую книгу, впитывая каждую чёрточку, каждую морщину, каждый изъян, возводя их в ранг священных текстов. Джошуа не спешил. Он стоял на коленях рядом на кровати, всё ещё полностью одетый, и его одежда — пахнущая бензином, потом и дорогим хлопком — была разительным контрастом наготы Сонни. Он медленно провёл рукой от ключицы вниз, по центру груди, мимо живота, задерживаясь на старых шрамах, будто считывая с них историю каждой аварии, каждой победы, каждой утраты. — Вот здесь, — пальцы Пирса легли на длинный, побелевший шрам на рёбрах, — Испания, восемьдесят пятый. Ты вылетел на шикане. Сонни вздрогнул, не от боли, а от того, что Джошуа знал. Знал досконально. — А это… — ладонь скользнула ниже, к бедру, к другому, более короткому и глубокому шраму, — Дайтона. Ты перевернулся, но всё равно выиграл. Его голос был ровным, почти бесстрастным, как у учёного, констатирующего факты, но в глубине его тёмных глаз бушевал огонь. — Все же ты знаешь, — хрипло выдохнул Сонни. Это было не вопросом, а констатацией ошеломляющего факта. — Всё, — без колебаний подтвердил Пирс. Его пальцы наконец обвили основание напряжённого, отчаянно пульсирующего члена Сонни. Прикосновение было твёрдым, властным, не оставляющим места для сомнений. — Каждый твой поворот. Каждую твою победу. Каждую твою боль. Теперь они мои. Он наклонился вперёд, и его губы впервые коснулись кожи Сонни — не в поцелуе, а в жёстком, почти укусе в месте соединения шеи и плеча. Сонни резко вдохнул, его тело выгнулось, полностью отдаваясь во власть этого молодого, неистового бога, который явился не чтобы разрушить его легенду, а чтобы принять её как данность и сделать частью себя. В комнате не было слышно ничего, кроме сдавленных стонов Сонни, тяжёлого дыхания Пирса и навязчивого шума кондиционера. Но для них и этого было слишком много. Весь мир сузился до острия боли и наслаждения, до грубых рук на израненном теле, до немого диалога, в котором не нужны были слова. Время было заполночь. В комнате, освещённой лишь призрачным светом луны, пробивающимся сквозь жалюзи, царила хрупкая, почти нереальная тишина. Они лежали лицом к лицу. Сонни, окончательно вымотанный, спал глубоким, тяжёлым сном, его дыхание было ровным и глухим. Его лицо, обычно собранное в жёсткую, насмешливую маску, сейчас было размягчено и беззащитно. Пирс не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и просто смотрел. Его пальцы медленно, почти с благоговением, гладили щеку Сонни, скользили по виску, касались седых прядей у лба. Он любовался им так, как не позволял себе никогда — открыто, жадно, без тени своей обычной дерзости. В эти минуты он был просто Джошуа — молодой человек, очарованный легендой, которая неожиданно стала плотью и кровью в его руках. Внезапно в дверь тихо, но настойчиво постучали. Пирс вздрогнул, как школьник, пойманный на месте преступления. В одно мгновение всё его спокойствие испарилось. Он резко, но бесшумно поднялся с кровати, не желая будить Сонни. Наклонившись, он на секунду задержался и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на его лбу. Действуя на автомате, он схватил с пола свою чёрную толстовку и спортивные штаны, быстрыми шагами вышел в гостиную номера, прикрыв за собой дверь в спальню. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он натянул штаны, накинул толстовку на голый торс и, сделав глубокий вдох, щёлкнул замком, открывая дверь. На пороге, подсвеченная холодным светом коридорных светильников, стояла Кейт. В руках она держала планшет, а на её лице было сосредоточенное, деловое выражение. Увидев Пирса, это выражение мгновенно сменилось на чистейшее, неподдельное изумление. Она отшатнулась, будто увидела призрак. — Джошуа? — Её голос дрогнул от неожиданности. Она беспомощно посмотрела на номер на двери, потом снова на него. — Что ты… Здесь же номер Сонни. Пирс, стараясь казаться невозмутимым, опёрся о косяк двери, перекрывая собой проход. Его поза была расслабленной, но взгляд — острым, как бритва. — И что? — Он поднял бровь, выдавая наигранное безразличие. — Он плохо себя чувствовал после гонки. Зашёл проверить. Всё в порядке. Кейт сузила глаза, её взгляд скользнул по его растрёпанным волосам, по толстовке, надетой наоборот, по босым ногам. Деловой фасад дал трещину, уступая место холодному подозрению. — В два часа ночи? Проверить? — Она сделала шаг вперёд, пытаясь заглянуть за его спину в приоткрытую дверь. — У него есть телефон, Джошуа. И я ваш главный инженер. Если что-то не так, звонят мне. — Может, я просто ближе, — Пирс не отступал, его голос приобрёл лёгкую металлическую нотку. — Или тебе кажется, что ты единственная, кому не всё равно, что с ним происходит? Это было попадание в цель. Кейт отступила, будто её слегка толкнули. Её пальцы сжали планшет так, что костяшки побелели. — Я не это имела в виду. Просто… — она запнулась, ища слова, и её взгляд внезапно стал оценивающим, проницательным. — Вы странно себя ведёте. Оба. Последнее время. Особенно ты. — Гонки выигрывать перестал? — Парировал Пирс, но внутри всё сжалось. Она что-то знала. Чувствовала. — Стал другим, — тихо поправила она. — И он стал другим. С тех пор как вы… — она снова запнулась, не решаясь договорить вслух. В коридоре повисла тяжёлая, звенящая тишина. Они мерялись взглядами — она, пытаясь разгадать тайну, он — отчаянно защищая её. — Отдай ему от меня отчёт по завтрашним настройкам, — наконец сдалась Кейт, её голос снова стал профессионально-ровным, но в глазах осталась тень. — И передай, чтобы не забыл принять противовоспалительное. Спина его сегодня снова беспокоила. Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа, её каблуки отчётливо стучали по каменному полу. Пирс стоял ещё несколько секунд, следя, как её фигура удаляется, прежде чем медленно, с облегчением, закрыть дверь и прислониться к ней спиной. Сердце бешено колотилось. Они были на волоске от разоблачения. Он вернулся в спальню, притворив за собой дверь. Тишина снова поглотила его, но теперь она была другой. Наэлектризованной только что пережитым риском. Сонни повернулся во сне, и одеяло сползло с его торса, обнажив широкие плечи и длинный, страшный шрам, тянущийся через всю спину — молчаливый свидетель старой операции, того самого падения, что едва не забрало его навсегда. Пирс замер на пороге, его дыхание перехватило. Он не стал возвращаться в постель. Вместо этого он медленно опустился на пол рядом с кроватью, на прохладный паркет, и прислонился спиной к тумбочке. Его пальцы почти безотчётно потянулись к спине Сонни. Он не гладил, а скорее касался кончиками пальцев неровной, выпуклой ткани шрама, водил по ней с почти болезненной нежностью, будто пытался прочитать историю той боли, как слепой читает шрифт Брайля. — «Вот здесь», — думал он, — «Ломались кости. Вот здесь его жизнь почти забрали. А вот здесь… здесь он выжил. Ради этого. Ради того, чтобы сейчас лежать здесь, рядом со мной». Он чувствовал под пальцами тепло кожи, лёгкое движение рёбер в такт дыханию. Это было одновременно и больно, и прекрасно. Словно он прикасался не к шраму, а к самой сути этого человека — израненной, выжившей, не сломленной. Джошуа закрыл глаза, продолжая водить пальцами по шраму, как будто это могло исцелить старые раны. Хотя бы его прикосновением. Хотя бы на эту одну ночь. Мысль пронзила его внезапно и остро, заставив внутренне сжаться. Пирс замер, его пальцы всё ещё лежали на шраме, но теперь прикосновение стало виноватым, почти испуганным. Чёрт. Чёрт возьми. Он представил, как буквально пару часов назад, забывшись в желании, он с силой вжимал Сонни в матрас, слышал его сдавленные стоны, чувствовал, как под его руками напрягаются и дрожат мышцы спины. Он думал, что это от страсти. А может, это была боль? Пирс отдернул руку, будто обжёгшись. Он смотрел на спящего Хэйса, на его расслабленное, уставшее лицо, и впервые не видел в нём непобедимого гонщика, легенду трасс. Он видел человека. Сломленного, собранного заново, с трещинами, которые никогда по-настоящему не срастутся. Его собственное тело вдруг показалось ему слишком грубым, слишком тяжёлым, слишком неосторожным. Он, с его молодостью и силой, мог нечаянно сломать то, что и так едва держалось. Не физически — Сонни бы никогда не подал виду, а как-то иначе. Сломать ту хрупкую, невидимую нить доверия, что протянулась между ними сквозь все их стычки и обиды. — «Прости», — беззвучно прошептал он, снова касаясь шрама, но теперь уже с бесконечной осторожностью. — «Я буду помнить. Клянусь». Он пообещал это не спящему Сонни, а самому себе. Потому что желать этого человека — было стихией. А беречь его — должно было стать решением.

***

Сонни резко проснулся от непривычной пустоты рядом. Пространство кровати, где должно было быть теплое, дышащее тело, было холодным и пустым. Мгновенная, слепая паника, острая и кислая, ударила в подложечку. Он резко приподнялся на локте, глаза метнулись по комнате, и прежде чем мозг успел осознать происходящее, он уже срывался с кровати. Он распахнул дверь в гостиную и замер на пороге, дыхание перехватило от внезапного облегчения. Пирс сидел в глубоком кресле у окна, залитый утренним солнцем. Он был сосредоточенно склонен над iPad’ом, в одной руке у него была кружка с парящим над ней кофе. Он выглядел спокойным, умиротворённым, совершенно обычным, и от этого зрелища что-то болезненно сжавшееся внутри Сонни наконец разжалось. — Уже встал? — Голос Хэйса прозвучал хрипло от недавнего сна. Он опёрся о косяк двери, пытаясь казаться небрежным, хотя несколько секунд назад его сердце бешено колотилось. — Ещё рано. Можешь немного поспать. Пирс поднял на него взгляд. В его тёмных глазах не было и тени вчерашней ярости или страсти. Только лёгкая усталость и что-то мягкое, почти невесомое. — Не вышло, — он пожал плечами и отставил кружку. — Мысли разбегаются. Решил проверить данные вчерашней гонки. Ты… — он запнулся, его взгляд скользнул по Сонни с головы до ног, и в нём мелькнуло что-то заботливое, почти виноватое. — Ты как? Спина ничего? Вопрос был задан тихо, без намёка на привычную дерзость. И в этой простой фразе Сонни услышал то, что не было сказано вслух: «Прости. Я помню. Я буду осторожнее». — Конечно, я в норме. Чего это ты вдруг? — Голос Сонни звучал слегка хрипло, но в нём уже появились привычные нотки лёгкой насмешки. Он подошёл к креслу и опустился на его широкий подлокотник, бедром касаясь плеча Пирса. Его пальцы, тёплые и немного шершавые, привычно запустились в тёмные волосы Джошуа на затылке, с лёгким массажным движением. Пирс непроизвольно прикрыл глаза на секунду, подавшись навстречу прикосновению, словно котёнок. — Так, просто, — он пробормотал, немного смущённо отводя взгляд на экран планшета. — Утро такое. Мысли всякие лезут. Хэйс мягко, но настойчиво повернул его лицо к себе большим пальцем, зацепив за подбородок. — Какие ещё мысли? — Он нарочно исказил слово, подражая его акценту, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Не мудри, малыш. Всё в порядке. Я крепкий орешек, меня так просто не возьмёшь. Его большой палец медленно провёл по линии челюсти Пирса, и на этот раз в его прикосновении была не только ласка, но и твёрдая, обнадёживающая уверенность. Пирс задержал взгляд на Сонни, ища в его глазах тень неправды, но увидел лишь спокойную, усталую уверенность. Он молча наклонился и упёрся лбом в его плечо, как делал это вчера в коридоре, только теперь это было жестом не страсти, а странного, непривычного для него умиротворения. — Ладно, — глухо прорычал он где-то в складках его футболки. — Но если что… говори. Сразу. Не геройствуй. Сонни усмехнулся, и смех его отозвался лёгкой вибрацией в груди, которую чувствовал Пирс. — Обещаю, буду жаловаться. Ныть. Как тот самый щенок, с которым ты меня сравниваешь, — он продолжил водить пальцами по его затылку, разминая напряжённые мышцы. — Доволен? Пирс не ответил. Он просто потянулся к своей кружке, отпил большой глоток уже остывшего кофе и протянул её Сонни. — На, — буркнул он. — Раз уж ты тут устроился. Только не говори, что я не забочусь. Хэйс принял кружку, их пальцы ненадолго встретились. В воздухе повисло молчаливое перемирие, хрупкое и ценное, как первый утренний свет за окном. — Кстати. Кейт заходила. После полуночи. Пирс произнёс это в пространство, глядя куда-то мимо плеча Сонни, но каждый мускул его тела был напряжён в ожидании реакции. Воздух в комнате снова наэлектризовался, но на этот раз — тревожным, колким напряжением. Рука Сонни на его затылке замерла. Лёгкие массажные движения прекратились. Наступила тишина, густая и тяжёлая, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. — Повтори, — тихо, но с ледяной чёткостью произнёс Хэйс. В его голосе не осталось и следа от недавней мягкости. Пирс медленно поднял на него взгляд, встречая холодные, ставшие вдруг острыми, голубые глаза. — Кейт. Заходила. Часа в два, наверное. Спрашивала про тебя, — он пожимал плечами, стараясь сохранить небрежность, но внутри всё сжалось в комок. — Говорила, что-то про отчёт и противовоспалительное. Я сказал, что ты спишь. Сонни не двигался, его лицо было каменной маской. Он медленно, будто с неохотой, убрал руку с затылка Пирса. — И как часто, — он произнёс слова с мёртвой, отстранённостью от которой становилось ещё страшнее, — У неё вошло в привычку проверять меня глубокой ночью? Вопрос повис в воздухе откровенным обвинением. Не к Кейт. К нему. К Пирсу. Вопрос, полный ревности, которую Сонни даже не пытался скрыть. Он смотрел на Джошуа, выжидая, и в его взгляде читался немой вопрос: «Ты что, ей тоже открываешь дверь в два часа ночи?» Пирс резко поднял голову, и его глаза вспыхнули. Вся его показная небрежность испарилась, смытая внезапной волной гнева. — О, так теперь я крайний? — он вскочил с кресла, заставляя Сонни отклониться назад. — Это у меня спрашивают, как часто она заходит? Серьёзно, Сонни? Он сделал шаг вперёд, его тень накрыла Хэйса. — Может, это тебе стоит спросить у неё, что она забыла у твоего номера в два часа ночи? — Его голос звенел от ярости. — Потому что я там был, я видел её лицо! Она искала тебя! И выглядела она не как инженер, принёсший отчёт! Пирс тяжело дышал, его грудь вздымалась. — А ты знаешь, что она мне сказала? Что мы оба «странно себя ведём». Что ты стал другим. Так что давай не будем делать вид, что это я тут что-то должен объяснять про её ночные визиты! — Ох, чёрт… Джошуа, — Сонни резко схватил его за запястье, когда тот уже развернулся, чтобы уйти. Его пальцы сжались плотно, почти до боли, не позволяя вырваться. — Просто… ты засыпаешь всегда позже меня. Вот я и спросил. Иди сюда, ну же, малыш. Его голос, ещё секунду назад ледяной, теперь звучал глухо, с примесью усталой мольбы. Он потянул Пирса к себе, не силой, а настойчивостью, заставляя того сделать шаг назад. — Давай не будем ругаться, — Сонни притянул его ещё ближе, обхватив свободной рукой за шею и прижимая лоб к своему плечу. — Не в такое утро. Не после вчерашнего. Он выдохнул, и его дыхание сбилось, выдав то напряжение, что он пытался скрыть. — Я… я просто проснулся, а тебя нет. А потом ты начал про Кейт… — он замолк, сглотнув. Его пальцы разжали хватку на запястье Пирса и теперь просто лежали на его коже, горячие и немного дрожащие. — Забудь. Ладно? Я дурак. Ревную к собственной тени. Пирс замер в его объятияи, всё ещё напряжённый, как струна. Гнев не ушёл полностью. Он всё ещё чувствовался в жёсткой линии его плеч, в сжатых кулаках. Но он не отталкивал Сонни. — Ревнуешь? — Его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в ткань его футболки. — Ко мне? Или к тому, что она может знать о тебе то, чего не знаю я? Это был удар ниже пояса, точный и болезненный. Сонни вздрогнул, его пальцы непроизвольно вцепились в волосы Пирса. — Не… не говори так, — он прошептал. — Ты знаешь обо мне всё, что важно. Всё, что… настоящее. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В его взгляде не было привычной насмешки или уверенности. Только уязвимость, которую он так редко позволял себе показывать. — Она… она будто всегда рядом. А ты… — он замолк, подбирая слова. — Ты здесь. Сейчас. И это… это другое. Понимаешь? Пирс молчал несколько секунд, изучая его лицо. Гнев понемногу отступал, сменяясь чем-то более сложным. Пониманием, может быть, даже жалостью. — Да, — наконец выдохнул он. — Понимаю. Он снова приник к его плечу, на этот раз обняв Сонни за талию и притянув к себе. — Ладно, — прошептал он ему в шею. — Забудем. Но если она ещё раз придёт ночью, я не буду с ней мил.

***

Испания встретила их иссушающим барселонским зноем. Воздух над трассой Каталунья дрожал, раскалённый до бела солнцем, смешивая запах жжёного асфальта, горячего масла и далёкого, солёного дыхания Средиземного моря. Но для Сонни эта трасса была не проклятым местом, а чем-то иным. Его не преследовали призраки прошлых аварий — здесь он не разбивался. Вместо этого его с самого утра охватило странное, тягучее чувство тревоги. Не страх, а скорее смутное предчувствие, будто воздух наполнился статическим электричеством перед грозой. Он был спокоен внешне, но внутри всё было натянуто, как струна. Его взгляд часто становился отрешенным, устремлённым куда-то внутрь себя, будто он прислушивался к тихому, навязчивому гулу, который слышал только он. Пирс видел это. Он заметил, как Сонни стал чуть более молчаливым, как его шутки потеряли былую лёгкость, а в глазах появилась та самая отстранённая глубина, которую Джошуа научился читать. Это была не боль прошлого, а напряжённое ожидание чего-то, что должно было случиться. Он пытался отвлечь его — громче смеялся, затевал споры с механиками, нарочито касался его плеча, проходя мимо. Но Сонни лишь отзывался с лёгкой, рассеянной улыбкой, словно его мысли были где-то далеко. Перед самой квалификацией, когда они уже были в комбинезонах, Пирс не выдержал. Он пересёк гараж, поймал Сонни за локоть и отвёл в сторону, за стойку с шинами. — Эй, — тихо сказал он, заслоняя его от посторонних глаз своим телом. — Ты сегодня где-то далеко. Что-то не так? Хэйс медленно перевёл на него взгляд, и в его голубых глазах было то самое странное, нечитаемое выражение. — Просто странное чувство, — ответил он, голос его был ровным, но в нём слышалась лёгкая напряжённость. — Как будто… что-то должно случиться. Не плохое. Просто… важное. Он положил руку на предплечье Пирса, и его пальцы слегка сжали ткань комбинезона. — Я… Просто будь всегда на связи, ладно? — Конечно, Сонни. Что за вопросы? — Негодовал он. — Не знаю, — Хэйс прикрыл глаза. — Люблю тебя. Пирс замер, а потом мягко улыбнулся ему. — Я тебя тоже люблю. В боксах царила предстартовая суета, но что-то пошло не так. Резко замигал аварийный датчик на одном из мониторов, механики засуетились, закричали что-то на техническом жаргоне. Воздух, и без того наполненный напряжением, сгустился до предела. Сонни, обычно невозмутимый, на мгновение растерялся. Его пальцы инстинктивно потянулись к внутреннему кармашку комбинезона, где всегда лежала его карта-талисман. Но времени не было. Рука опустилась, так и не коснувшись заветной колоды, оставшейся в его сумке. — Хэйс, в машину! Сейчас же! — Прокричал главный инженер, его лицо было искажено беспокойством. Сонни резко развернулся, его движения стали резкими, почти отрывистыми. Он одним движением натянул перчатки, не глядя схватил шлем из рук механика и быстрыми, уверенными шагами направился к своему болиду. Предчувствие, висевшее над ним весь день, сжалось в тугой, холодный узел где-то под рёбрами. Он запрыгнул в кокпит, и механики мгновенно окружили его, защелкивая ремни, подключая датчики. Мир сузился до узкого обзора шлема, до приглушённых криков команды в радиосвязи и оглушительного рёва мотора, который завёлся под ним. Стартовая решётка. Солнце палило безжалостно, раскаляя асфальт до немыслимых температур. Воздух дрожал от рёва моторов, но для Сонни всё это было как под водой — приглушённо, далеко. Его пальцы сжимали руль с неестественной силой, костяшки побелели. Пустота в кармане комбинезона жгла навязчивой, почти мистической болью. Он чувствовал себя обнажённым, уязвимым, как будто с него сорвали кожу. Пять красных огней погасли. Адреналин ударил в кровь, вытесняя всё на свете. Машины рванули с места, сливаясь в разноцветный рёвущий поток. Сонни работал на чистой мышечной памяти, на инстинктах, отточенных десятилетиями. Его болид резал трассу с хирургической точностью, но внутри него бушевала тихая паника. И тут это случилось. На чётвёртом круге, на выходе из быстрого правого поворота, болид Стролла, идущего прямо перед ним, вдруг резко дёрнулся, сбросил скорость и выбросил облако сизого дыма. Отказ гидравлики. Или электроники. Неважно. Сонни среагировал молниеносно. Он рванул руль влево, чтобы объехать замедляющуюся машину, его правое колесо уже было на траве. В этот миг его взгляд скользнул по зеркалу заднего вида. И он увидел. Прямо за ним, уже заносясь, летел другой болид. Тот самый новичок, которого так опекал Рубен. Тот, кто гнался за ним с самого старта с нездоровым упорством. Не было времени думать. Не было времени бояться. Было только решение, принятое за доли секунды. Вместо того чтобы выравниваться, Сонни резко бросил машину в контролируемый занос, подставив свой бок под удар. Раздался оглушительный, сокрушительный треск карбона. Его болид вздрогнул от чудовищного удара, его швырнуло вперёд, но он удержал машину на трассе, приняв основную энергию столкновения на себя. Машина новичка, отскочив от него, крутанулась и замерла на гравийной ловушке. Сонни же со смятым боком и дымящимся задним антикрылом чудом остался на куске трассы. В наушниках стояла оглушительная тишина, а потом взорвалась криками команды, сигналами аварии. Но Сонни ничего не слышал. Он тяжело дышал, его руки тряслись на руле. Он спас того парня. Принял удар на себя. Хэйс вылез из своего искореженного болида с лицом, застывшим в маске холодной ярости. Он сорвал с головы шлем и с силой швырнул его на асфальт. Звук удара пластика о трассу прозвучал оглушительно громко, заглушив на мгновение даже гул моторов. Он не побежал — он пошёл. Шагами быстрыми, тяжёлыми, неотвратимыми, прямо к болиду Ньюта, который уже выбрался из своей машины и стоял, растерянно снимая перчатки. — Ты! — Голос Хэйса прорвался сквозь шум, низкий и звенящий, как сталь. Он не кричал. Но каждый слог был отточен, как лезвие. — Что, блять, ты вообще делал на трассе? У тебя глаза для красоты или для того, чтобы видеть, куда ты едешь? Ньют попытался что-то сказать, подняв руки в защитном жесте: — Сонни, я… у меня отказало… — Заткнись! — Хэйс был уже перед ним, входя в его личное пространство, заставляя того отступить. Его глаза, голубые и ледяные, сверлили новичка насквозь. — Отказало? Отказало у тебя в голове, пацан! Ты гоняешь как слепой щенок! Ты мог не только себя убить, ты мог… Он резко замолк, сжав кулаки. Его взгляд скользнул по искореженному боку собственной машины, и ярость в нём на мгновение сменилась чем-то другим — чем-то тёмным и горьким. — Ты мог угробить кого-нибудь, — уже тише, но с той же смертельной серьёзностью, произнёс он, кивнув в сторону Пирса, который как раз подбегал к ним. — Из-за твоего долбаного эго. Ньют побледнел. Он смотрел на Хэйса, на его разгневанное и залитое потом лицо, и, кажется, впервые по-настоящему осознал, с кем имеет дело. Это был не просто взбешённый коллега. Это был живой гнев старой гвардии, ярость человека, который прошёл через огонь и металл и не потерпит халатности от тех, кто ещё даже не нюхал пороха. Пирс, сидевший у мониторов в командном боксе, вцепился в свою подвеску-кольцо так, что металл впился в ладонь. Вся его поза была одним сплошным напряжением — спина выгнута, плечи подняты к ушам, взгляд прикован к экрану, где замерла искореженная машина Сонни. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он не осознавал, что делает, но его пальцы с такой силой сжали кольцо на цепочке, что тонкие звенья впились в кожу шеи, обещая порваться или сорваться с застёжки. Боль была далёким, ничего не значащим фоном. Главное — это неподвижная фигура в кокпите, эта тишина в наушниках. И тогда — движение. Шлем зашевелился. Руль вышвырнут из кокпита. И Сонни появился из металлических объятий болида. Целый, живой, на своих ногах. Пусть его лицо искажено яростью, пусть он швыряет шлем об асфальт. Он живой. Рука Пирса разжалась. Он глухо, с облегчением выдохнул, позволив кольцу упасть обратно на грудь. Дрожь, которую он не замечал, стала медленно отступать от конечностей. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу, и откинулся на спинку кресла, впервые за последние минуты позволив себе сделать полный, глубокий вдох. Он всё ещё следил за Сонни, уже вышедшим на трассу для разбора полётов с Ньютом, но теперь его взгляд был не паническим, а пристальным, аналитическим. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя лишь холодную, стальную решимость и щемящую нежность к тому, кто только что чудом избежал беды. Вернувшись в боксы, Хэйс прошёл сквозь толпу механиков и инженеров, словно не замечая их. Его лицо было каменной маской, но по напряжённой линии плеч и сжатым кулакам было ясно — внутри бушевал ураган. Он сорвал с себя перчатки и с силой швырнул их на бетонный пол. Громкий хлопок кожи о бетон на мгновение заглушил гулкую суету гаража. Не оглядываясь, он направился к своей комнате отдыха и захлопнул дверь с такой силой, что стеклянная перегородка задрожала. Щёлкнул замок — звук прозвучал как приговор. Пирс, шедший за ним по пятам, почти налетел на запертую дверь. Он замер на секунду, его собственное дыхание сбилось от адреналина и ярости за него. Он резко обернулся, его взгляд, тёмный и обещающий боль, метнулся по гаражу, выискивая Ньюта. Но тот уже ретировался, сметённый волной недовольства команды. Встретив лишь пустое пространство, Пирс с силой упёрся ладонями в холодный металл двери, склонив голову. Его плечи напряглись. Он слышал за дверью лишь оглушительную тишину, которая была хуже любых криков. — Сонни, это я. Открой, пожалуйста. Тишина в ответ была оглушительной. Пирс почувствовал, как холодная волна паники подкатила к горлу. Он снова постучал, уже сильнее, почти отчаянно. — Хэйс, чёрт возьми, открывай! Я не уйду! Внутри что-то грохнуло, будто опрокинули стул. Затем послышались медленные, тяжёлые шаги. Дверь рывком отъехала на несколько сантиметров. В щели показалось бледное, напряжённое лицо Сонни. Его глаза были пустыми, но губы плотно сжаты. — Чего тебе? — Его голос звучал хрипло и обрывисто. — Отстань, Пирс. Но Джошуа уже просунул ногу в проём, не давая двери закрыться. Его взгляд скользнул по фигуре Сонни, выискивая признаки боли, скованности в движениях. — Твой бок, — выдохнул Пирс, его собственный голос дрогнул. — Весь удар пришёлся в правую сторону. Ты как? Дышишь нормально? Чёрт, Сонни, дай посмотреть! Он попытался отодвинуть дверь, но Хэйс с силой упёрся. — Отвали! — Рыкнул он, но в его голосе уже слышалась не ярость, а усталое раздражение, смешанное с болью. — Я в порядке. Просто уйди. — Враньё! — Пирс нажал сильнее, его пальцы вцепились в торец двери. — Ты весь скособоченный стоишь. Ты даже распрямиться не можешь, я вижу! Дай мне зайти. Сейчас же. Они померялись взглядами через узкую щель — один, полный неподдельной тревоги, другой — упрямого отрицания. Но в глазах Сонни что-то дрогнуло. Сопротивление из него будто вытекло. Он с силой выдохнул и отступил от двери, позволяя ей открыться. — Ладно, — он пробормотал, поворачиваясь спиной и медленно, неестественно прямо, плетясь обратно вглубь комнаты. — Осматривай, если тебе так неймётся. Только потом отстань. Пирс молча расстегнул комбинезон, его пальцы, несмотря на всю их привычную уверенность, двигались с особой осторожностью. Он бережно поднял термокофту, обнажив спину. Кожа была чистой, без свежих ссадин, но под ней угадывалось напряжение мышц, неестественная скованность. — Всё ещё болит? — Тихо спросил он, едва касаясь кончиками пальцев участка вдоль позвоночника. Сонни вздрогнул, но не отстранился. — Я сказал, вали, — его голос прозвучал приглушённо, уставше. — Ничего не болит. Просто уйди. Но Пирс не ушёл. Его рука осталась на спине Сонни, тёплая и тяжёлая. — Врёшь, — так же тихо, но твёрдо произнёс он. — Я же видел, как тебя тряхнуло. Ты мог сорвать старые травмы. Дай я… — Хватит! — Сонни резко обернулся, и в его глазах вспыхнула та самая, привычная Пирсу, яростная искра, скрывающая боль. — Что тебе ещё от меня нужно? Я открыл. Ты посмотрел. Всё в порядке. Теперь оставь меня в покое. Они замерли в немом противостоянии. Пирс видел всё — и боль, и страх, и это отчаянное желание остаться одному, чтобы не показывать слабость. И вместо того, чтобы спорить, он просто… обнял его. Нежно, но крепко, прижав голову Сонни к своему плечу. — Ладно, — прошептал он ему в волосы. — Ладно. Молчи. Но я никуда не уйду. Просто посижу тут. Молча. — Как же ты меня бесишь, Пирс! — Сонни психанул, с силой плюхнулся на диван и закрыл глаза ладонью, как будто пытаясь спрятаться от всего мира, и в первую очередь — от него. Пирс не стал ничего отвечать. Он молча подошёл к мини-бару, налил в стакан воды — без льда, Сонни его не любил. И поставил его на столик рядом с диваном. Потом отступил к стене, прислонился к ней спиной и скрестил руки на груди. Он просто стоял. Присутствовал. Нарушая своим молчаливым упрямством приказ уйти. Минуту, другую. Тишину нарушало только тяжёлое, неровное дыхание Сонни. — Я же сказал… — голос из-под руки прозвучал приглушённо и устало. — Я ничего не делаю, — тихо парировал Пирс. — Стою. Это не запрещено. Сонни с силой выдохнул, но не стал прогонять его снова. Он просто лежал, прикрыв глаза, а Пирс стоял на посту, охраняя его покой от всего мира, включая его самого. — Я тебя люблю, Сонни, — тихо сказал Джошуа. — И я буду рядом с тобой всегда. Не важно, плохо тебе или хорошо. Я всегда буду здесь Слова повисли в воздухе, тихие и беззащитные, лишённые привычной дерзости Пирса. Они прозвучали так просто и так искренне, что Сонни замер, его рука медленно опустилась с лица. Он не ответил сразу. Он просто лежал, глядя в потолок, а потом медленно повернул голову и посмотрел на Пирса. Не на дерзкого юнца, не на коллегу по команде, а на того, кто только что разоружил его до самой глубины души. — Знаю, — наконец выдохнул он, и его голос был тихим, усталым, но в нём не было ни капли прежней ярости. — Чёрт тебя дери, малыш. Я знаю. Он медленно приподнялся, опираясь на локоть, и его взгляд встретился с взглядом Пирса. В его глазах не было улыбки, но была какая-то новая, глубокая усталость и… принятие. — Именно поэтому ты и бесишь меня, — он провёл рукой по лицу. — Потому что от тебя… не спрячешься. И не выгонишь. Пирс не двинулся с места, но его поза потеряла былую напряжённость. Он просто смотрел на Сонни, позволяя тем немногим словам, что были сказаны, сделать свою работу — залечить, успокоить, примирить. — Так что лежи, — тихо сказал Джошуа. — А я побуду тут. Всегда. Пирс пересёк расстояние от стены до дивана за два стремительных шага. Он наклонился, взял лицо Сонни в свои ладони. Грубо, почти небрежно, но в прикосновении сквозила та самая, яростная нежность, на которую только он был способен. И прижался губами к его губам. Это был не нежный поцелуй, а скорее немой, отчаянный ответ на всё. На страх, на злость, на признание, повисшее между ними. В этот самый момент в дверь чуть не выбили плечом. — Сонни! Хэйс, ты в порядке?! — Голос главного механика прорвался сквозь толстую дверь, полный беспокойства. — Сонни, открой дверь! Мы наложим тебе охлаждающие повязки на спину! Пирс медленно оторвался, его дыхание сбилось. Их лбы соприкоснулись. В глазах Сонни читалось лёгкое замешательство, раздражение и… странное облегчение. — Идиоты, — хрипло выдохнул Хэйс, не отводя взгляда от Пирса. — Скажи им, чтобы ушли, — тихо, но твёрдо прошептал Джошуа, его пальцы всё ещё сжимали щёки Сонни. — Или я сам выставлю их отсюда. Выбирай. Сонни на секунду замер, затем крикнул в сторону двери, не повышая голоса, но с привычной властной ноткой: — Я жив, Додж. Отстаньте все. Через полчаса сам приду. За дверью наступила тишина, затем послышались нерешительные шаги, отступающие по коридору. Пирс не двигался, всё так же держа его лицо в своих руках. — Полчаса, — повторил он тихо. — Это всё, что у нас есть. Ловкие руки освободили Сонни от остатков одежды, и Джошуа опустился на колени между его ног, расположившись на полу. Он даже не дождался, пока Хэйс скажет ему что-либо, просто взял его полувозбуждённый член в рот, обхватив его губами с почти болезненной непосредственностью. — Блядь, что ты творишь? — Сонни резко приподнялся на локтях, его голос сорвался на хриплый шёпот, в котором смешались возмущение и неожиданное возбуждение. — Я даже в душе не был, это мерзко… Он не закончил фразу, потому что Пирс лишь глубже взял его в рот, подавившись на секунду, но не останавливаясь. Его руки вцепились в бёдра Сонни, удерживая его на месте. Хэйс закатил глаза и с силой надавил ладонью на его затылок, не столько пытаясь оттолкнуть, сколько пытаясь контролировать ритм, который уже начинал выходить из-под контроля. — Ты… ненормальный… — выдохнул Сонни, его голос дрогнул, когда Пирс провёл языком по чувствительному основанию, и его бёдра дёрнулись сами по себе. Протест таял с каждой секундой, растворяясь в нарастающем волнении. Он снова упал на спину, закрыв глаза, и его пальцы бессильно вцепились в ткань дивана. Всё, что он мог теперь делать это дышать, прерывисто и часто, и позволять этому дерзкому мальчишке стирать всё. И гнев, и боль, и память о только что пережитой аварии. Одним лишь горячим, безраздельным служением. Пирс не обращал внимания на его слова. Он работал ртом с яростной, почти животной целеустремлённостью, как будто пытался не просто удовлетворить, а поглотить, стереть всё лишнее — пыль трассы, запах страха, вкус соли на коже. Его язык скользил по напряжённой плоти, то нежно, то агрессивно, находя чувствительные точки, которые заставляли Сонни непроизвольно выгибаться. — Тихо, — прошипел Пирс, отрываясь на секунду, его губы блестели, а дыхание было сбившимся. — Просто лежи. Он снова взял его в рот, уже глубже, увереннее, одной рукой продолжая держать Сонни за бедро, а другой обхватив основание его члена, чтобы контролировать ритм. Звуки, которые он издавал, были низкими, влажными, откровенно неприличными и от этого сводящими с ума. Сонни больше не пытался протестовать. Его рука снова оказалась в волосах Пирса, но теперь не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать его ближе, диктуя свой темп. Его голова была запрокинута, глаза закрыты, а из груди вырывались короткие, прерывитые стоны. Каждый нерв в его теле был натянут как струна, каждое мышца напряжена в ожидании. Пирс чувствовал, как тело под ним содрогается, как учащается пульс, и удвоил усилия, его движения стали ещё более настойчивыми, почти отчаянными. Он хотел, чтобы Сонни забыл. Забыл всё. И он добивался этого с упрямством, которое граничило с одержимостью. Хэйс кончил ему в рот с глухим, сдавленным стоном, его тело напряглось в последнем, судорожном рывке, а потом обмякло, безвольно раскинувшись на диване. Пирс отстранился, тяжело дыша. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, сметая капли, и медленно поднялся с колен. Его взгляд скользнул по Сонни — разомлевшему, потному, с полуприкрытыми глазами и до сих пор учащённо дышащему, а потом по себе: помятая одежда, следы на брюках, собственная очевидная, нестыдная возбуждённость. Он выдохнул сдавленный, хриплый смешок, в котором не было ни капли веселья. Одна лишь горькая, пьянящая одержимость. — Ты мой ебаный грех, Сонни, — прохрипел он, голос его был низким и густым, как смола. — Моя единственная и самая долбаная ошибка. И я, блять, ни капли не жалею. Он не стал ничего больше говорить. Просто повернулся и направился к маленькой ванной комнате, оставляя за собой тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием Сонни и отдалённым гулом из-за двери.

***

Вернувшись домой, Пирс замер на пороге, застигнутый врасплох. Восседая в его гостиной на краешке дивана с идеальной осанкой, сидела его мать. Она держала в руках чашку чая, которую, судя по всему, налила себе сама, и её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по нему с ног до головы. Воздух в комнате был густым и неловким, словно её недовольство витало повсюду, смешиваясь с запахом дорогого парфюма. — Мама? — Удивлённо выдохнул Пирс, скидывая ключи на тумбу. — Что случилось? Ты не предупреждала. — Разве сыну нужно предупреждение, чтобы его навестила мать? — Её голос был ровным, но в нём чувствовалась стальная нотка. Она медленно поставила чашку на стол. — Или, может, тебе есть что скрывать, и нежданные визиты стали неудобны? Её взгляд, казалось, сканировал его на предмет улик — может, следов помады на воротнике, которой там не было и в помине. Может, запах чужих духов, может быть чего-то более неуловимого, что могла учуять только мать, чувствующая неладное. Пирс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он был всего лишь с Сонни, они просто отвезли его к Рубену… Но под её взглядом он вдруг почувствовал себя виноватым школьником. — Не скрываю ничего, — он прошёл на кухню, чтобы налить себе воды, стараясь казаться непринуждённым. — Просто устал. Гонки, ты знаешь. — Гонки, — она повторила за ним, и в этом слове прозвучала лёгкая насмешка. — Да, конечно. Гонки. И Рубен. И его… команда. Она сделала небольшую паузу перед словом «команда», и в воздухе повис неозвученный вопрос. Она что-то подозревала. Возможно, не конкретику, но точно чувствовала, что её сын погрузился во что-то глубокое, тёмное и совершенно от неё ускользающее. — Мама, — Пирс обернулся к ней, опираясь о столешницу. — Говори прямо. Что случилось? — Я просто заглянула, Джошуа, — она отхлебнула чаю, поставив чашку с тихим, но чётким стуком. — Но, кажется, вовремя. Ты стал каким-то… закрытым. Исчезаешь на днями. А, когда появляешься, от тебя пахнет чужим…запахом. — Это называется работа, — он фыркнул, но внутри всё сжалось. Чужим запахом. Она не могла знать… Или могла? — Рубен звонил, — продолжила она, её глаза сузились. — Спрашивал, не видела ли я Сонни Хэйса. Сказал, вы вместе куда-то поехали. Интересно, куда это вы так спешили после гонок? И почему ты вернулся один, а этот… ветеран — нет? В её голосе прозвучало лёгкое презрение, когда она произнесла «ветеран». Пирс почувствовал, как закипает. — Сонни — мой напарник. И друг. Мы выпили пару пива с Рубеном. Всё. У него свои дела, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Друг, — она повторила, и это слово зазвучало как обвинение. — Странный у тебя друг, Джошуа. Сомнительная репутация. Слишком старый для тебя. И смотрит он на тебя как-то… слишком уж пристально. Она поднялась с дивана, подошла к нему ближе. Её взгляд был тяжёлым и проницательным. — Я просто не хочу, чтобы ты попал в плохую компанию. Чтобы кто-то воспользовался твоей… наивностью. Пирс засмеялся, но смех вышел нервным и неестественным. — Наивностью? Мама, мне двадцать три, я гонщик Формулы-1, а не ребёнок. Сонни — легенда. У него можно учиться. Всё. Она покачала головой, и в её глазах читалась не просто тревога, а настоящий страх. — Учиться? Джошуа, я видела, как ты на него смотришь. Это не взгляд ученика. Это… — она запнулась, подбирая слова, и её молчание было красноречивее любых слов. — Это что? — Пирс сделал шаг вперёд, его терпение лопнуло. Голос сорвался, выдав внутреннюю дрожь. — Закончи мысль, мама. Это что? Она не отступила, встретив его вызов холодным, материнским взглядом, в котором плескались страх и упрёк. — Это выглядит как одержимость, Джошуа! — Выдохнула она, наконец сорвавшись. — Ты говоришь о нём, думаешь о нём, проводишь с ним всё время! Ты стал другим! И я… я вижу, как ты меняешься. Не в лучшую сторону. — В какую ещё «сторону»? — Он язвительно усмехнулся, но в груди всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Я стал серьёзнее? Ответственнее? Перестал тратить твои и свои деньги на глупости? О ужас! — Ты стал закрытым! — Её голос дрогнул, в нём впервые прозвучала неподдельная боль. — Ты лжёшь мне. Прячешься. И всё из-за этого… этого постаревшего гонщика, который таскает тебя по кабакам и… — Хватит! — Пирс рявкнул так, что она вздрогнула. Он впервые за крикнул на неё. — Не смей так о нём говорить. Ты ничего о нём не понимаешь. Они замерли в тяжёлом, звенящем молчании. Мать смотрела на него с широко раскрытыми глазами — обиженными, напуганными. Пирс тяжело дышал, сжимая кулаки. — Уходи, мама, — тихо, но неумолимо произнёс он. — Просто уходи. Пожалуйста. Она медленно покачала головой, на глазах выступили слёзы, которые она тут же с гневом смахнула. — Хорошо, — прошептала она. — Но это не конец, Джошуа. Мы ещё поговорим. Обязательно поговорим. Она развернулась и вышла, не оглядываясь, оставив его в одиночестве с гнетущей тишиной и чувством вины, которое уже начало разъедать его изнутри. Дверь тихо отворилась после полуночи, пропуская внутрь Сонни. Он замер на пороге, его взгляд мгновенно сфокусировался на фигуре Пирса, раскинувшейся на полу в центре гостиной. В руке Джошуа была бутылка коньяка, которую он бесцельно катал у своего виска, уставившись в потолок пустым, стеклянным взглядом. Воздух был густым и спёртым, пахло алкоголем и тяжёлым, невысказанным отчаянием. Сонни молча снял свитер и бросил его на ближайший стул. Его движения были спокойными, выверенными, но в глазах читалась мгновенная, острая тревога. Он пересёк комнату и опустился на колени рядом с Пирсом, не говоря ни слова. Он мягко, но твёрдо вытащил бутылку из его ослабевших пальцев и отставил её в сторону. Затем его пальцы коснулись виска Пирса, отодвигая с него мокрые от пота волосы. — Джошуа, — его голос прозвучал тихо, но чётко. — Что случилось? Пирс медленно перевёл на него взгляд, и в его глазах не было ни злости, ни бравады — только глубокая, детская растерянность и боль. — Мама была здесь, — хрипло выдохнул он. — Она… она всё видит. Всё знает. И она… она ненавидит это. Ненавидит нас. Его голос сорвался на последнем слове, и он закрыл глаза, как будто пытаясь спрятаться от реальности, которая давила на него со всех сторон. — Хорошо, допустим, твоя мать ненавидит меня, — он забрал у него из рук бутылку. — Но как она может ненавидеть своего ребенка? Она сказала прямо, что знает о нас? — Нет, — Пирс с силой провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть и усталость, и горечь. — Но я уверен, она уже всё поняла. Она смотрела на меня так… как будто видела прямо насквозь. Говорила, что я стал другим. Закрытым. Что ты… — он запнулся, глотнув воздух, — что ты плохо на меня влияешь. Он снова закрыл глаза, его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. — Она сказала: «Я не хочу, чтобы кто-то воспользовался твоей наивностью». — Его голос сорвался на полуслове, став тихим и надломленным. — Как будто то, что между нами… это что-то грязное. Что-то, что кто-то может «использовать». Сонни молча слушал, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, прикованных к Джошуа, бушевала буря. Он видел не просто расстроенного парня. Он видел того самого «малыша», которого пытались защитить от него самого, от его влияния, от его прошлого и его любви. — Она твоя мать, — наконец тихо произнёс Хэйс. Его пальцы нежно коснулись щеки Пирса, заставляя того взглянуть на себя. — Она боится за тебя. Это… нормально. — Но она не права! — Джошуа резко выпрямился, в его глазах вспыхнул огонь. — Она не права насчёт тебя! Ты не… ты не плохое влияние. Ты… — он замолчал, с трудом подбирая слова, переполненный эмоциями. — Ты лучшее, что со мной случилось. Сонни смотрел на него, на это юное, яростное, отчаянно защищающее его лицо, и что-то в его собственном строгом выражении смягчилось. — Я знаю, — просто сказал он. — И ты знаешь. А больше нам ничего и не нужно. — А если она… она откажется от меня, Сонни? Голос Пирса прозвучал тихо, почти по-детски уязвимо, обнажая самый корень его страха. Это был не гнев на мать, не обида. Это был животный, первобытный ужас перед потерей самого главного человека. Перед тем, чтобы быть отвергнутым, брошенным, непонятым. Сонни замер. Его собственное, обычно каменное выражение лица дрогнуло. Он видел это — не избалованного мальчика, а человека, который стоит на краю пропасти, боясь сделать шаг, потому что за спиной у него может рухнуть единственный мост. — Тогда, — сказал Сонни тихо, глядя прямо перед собой, а не на него, — это будет её выбор. Её потеря. — Он сделал паузу, подбирая слова, давящие на него всей тяжестью его лет и опыта. — Но это не сделает тебя менее заслуживающим любви. Он повернулся к Джошуа, и его голубые глаза были серьёзными и безжалостно честными. — Я не буду врать и говорить, что будет легко. Будет больно. Очень. — Его рука легла на затылок Пирса, твёрдо и заземляюще. — Но ты не останешься один. Я здесь. Я никуда не уйду. Даже если весь мир отвернётся. В его словах не было слащавых утешений. Была лишь суровая, непоколебимая правда и обещание, крепкое, как сталь. Обещание быть якорем в этом шторме. Всю ночь они лежали в кровати, не проронив ни слова, просто глядя друг на друга в лунном свете, пробивавшемся сквозь щели в шторах. Рука Хэйса медленно, ритмично гладила Пирса от затылка к плечу — тяжёлое, успокаивающее движение, которое говорило гораздо больше, чем любые слова. Тишину нарушил Пирс. Его голос прозвучал тихо, задумчиво, почти призрачно в полумраке. — Когда мы только встретились… я прошерстил весь интернет. Кажется, перечитал все форумы, где была хоть какая-то информация о тебе. — Он слабо усмехнулся, и в этом звуке слышалась лёгкая неловкость. — Смотрел каждое твоё старое интервью, каждую запись гонки. Искал… не знаю даже, что. Какую-то зацепку. Подсказку, как к тебе подступиться. Он замолчал, его пальцы бессознательно сжали край простыни. — А теперь… — его голос дрогнул, — теперь ты лежишь здесь. Со мной. В моей кровати. И я до сих пор иногда не могу в это поверить. Сонни не ответил сразу. Его рука не остановилась в своём медленном движении. Он смотрел на Пирса, и в его обычно скрытных глазах читалось что-то сложное и глубокое. Понимание и какая-то тихая, горькая нежность. — Интернет, — наконец произнёс он, и в его низком голосе прозвучала лёгкая, хриплая усмешка. — Никогда не расскажет самого главного. Его пальцы мягко коснулись виска Пирса. — Он не расскажет, как ты хмуришь брови, когда сосредоточен. Или что ворчишь во сне. — Его большой палец провёл по линии брови Джошуа. — Или что твоё сердце бьётся вот так… — он слегка надавил ладонью на его грудь, чувствуя под пальцами ровный, живой стук, — Когда ты говоришь что-то по-настоящему важное. Он замолк, позволив тишине снова заполнить пространство между ними, но на этот раз она была уже не тяжёлой, а мирной. — Так что забудь свои форумы, малыш. Ты уже знаешь всё, что нужно. — Я расскажу ей… сам. Не знаю когда, но расскажу, Сонни. Ты ведь не против? Голос Пирса прозвучал тихо, но твёрдо, в нём не было и намёка на прежнюю неуверенность. Это было решение. Окончательное и принятое. Сонни перестал гладить его волосы. Его рука замерла на затылке Пирса, пальцы слегка сжались, будто инстинктивно пытаясь удержать этот момент, эту хрупкую решимость. — Я никогда не был против, — ответил он спокойно, его голос был ровным, но в нём слышалась глубокая серьёзность. — Это твоя мать. Твоя правда. Ты должен говорить с ней тогда, когда будешь готов. И так, как посчитаешь нужным. Он помолчал, его взгляд в полумраке был прикован к лицу Джошуа. — Я буду рядом, — добавил Хэйс просто, без пафоса. — Если захочешь, чтобы я был. Или буду ждать за дверью. Как скажешь. В этих словах не было давления, только поддержка. Полная и безоговорочная. Он давал ему выбор — быть частью этого разговора или просто стать тихой гаванью, в которую можно будет вернуться после бури.

***

Джошуа не стал долго ждать. Всего два дня прошли в мучительном внутреннем диалоге, прежде чем он набрал её номер. Его голос звучал спокойно, но пальцы белели от напряжения, сжимая телефон. — Мама, давай встретимся. В том самом ресторане. Помнишь? На другом конце провода повисла короткая, удивлённая пауза. — Конечно, я помню, — наконец ответила она, и в её голосе прозвучала лёгкая настороженность, смешанная с надеждой. — Когда? — Сегодня. В семь. Он положил трубку, не дав ей возможности задать вопросы. Сердце колотилось где-то в горле.

***

Ресторан был таким же, каким он остался в его памяти: приглушённый свет, тёмное дерево, запах дорогой еды и старого вина. Место, где когда-то смеялся его отец. Теперь здесь витала лишь тихая, щемящая ностальгия. Мать уже ждала его за столиком у окна. Она сидела с идеальной осанкой, в элегантном платье, но её пальцы нервно перебирали край скатерти. Джошуа подошёл, поцеловал её в щёку и сел напротив. Они сделали заказ — механически, из вежливости, и заказанное вино стало лишь формальным поводом не смотреть друг на друга. — Ты хорошо выглядишь, — начала она, ломая неловкое молчание. — Гонки… всё в порядке? — Всё в порядке, мама, — он отпил глоток воды, отставляя бокал с вином. Его ладони были влажными. — Я… я не поэтому позвал тебя сюда. Она замолчала, положив руки на колени. Её взгляд стал внимательным, изучающим. Она ждала. Джошуа глубоко вдохнул, глядя на её лицо — на лицо человека, который всегда был его опорой. И теперь он рисковал всем этим. — Мама, ты была права, — он начал тихо, но чётко. — Я стал другим. И причина этому… человек. Не просто напарник. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Сонни Хэйс. То, что между нами… это не просто дружба. Он не стал смягчать слова, не стал искать сложных формулировок. Он просто выложил правду, глядя ей прямо в глаза, зная, что следующая реакция определит всё. Воздух застыл, и даже фоновый гул ресторана будто стих, затаив дыхание вместе с ним. Мать замерла. Её пальцы сжали край скатерти так, что костяшки побелели. Она не отводила взгляда от сына, и в её глазах плескалась целая буря — непонимание, страх, а затем острая, режущая боль. — Джошуа… — её голос дрогнул, став тихим и хрупким. — Что… что ты имеешь в виду? Ты же не… Она не договорила, будто боялась произнести слова вслух. — Я люблю его, мама, — выдохнул он, и в этих словах не было ни вызова, ни бравады — только облегчение и тихая грусть. — И он любит меня. Вот и всё. — Всё? — Она резко выдохнула, и её глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Всё? Джошуа, он же… он мужчина! Он намного старше тебя! Его репутация… его прошлое! Ты не понимаешь, во что ты ввязываешься! — Я понимаю всё, — его голос оставался спокойным, но в нём зазвучала твёрдая уверенность, которой она раньше в нём не слышала. — Я знаю его прошлое. И свою репутацию я построю сам. С ним. Она покачала головой, отстраняясь, будто он принёс в этот ресторан что-то заразное. — Это ненормально! Это неправильно! — Прошептала она, и в её шёпоте слышалась паника. — Что скажут люди? Что скажут наши друзья? Твои спонсоры?! — Мне плевать, что скажут люди, — Пирс отрезал, и его глаза вспыхнули. — Мне важно, что скажешь ты. Ты — моя мать. Они смотрели друг на друга через стол. Он, полный решимости, она сражённая и разбитая. Слеза скатилась по её щеке, и она смахнула её с гневом. — Я не могу… я не могу это принять, Джошуа. — Её голос сломался. — Я не могу смотреть на это. Она резко поднялась, схватив свою сумочку. Её лицо было бледным и растерянным. — Мама, подожди… — Нет. — Она отступила на шаг, её взгляд был полон боли и чего-то похожего на отвращение. — Мне нужно… мне нужно время. Оставь меня одну. Она развернулась и быстрыми шагами направилась к выходу, оставив его сидеть за столом в одиночестве с двумя бокалами недопитого вина и чувством, будто пол ушёл у него из-под ног. Он сделал это. Сказал правду. И получил именно то, чего боялся больше всего. Телефон зазвонил, и связь установилась практически мгновенно, после первого же гудка. Сонни, видимо, держал аппарат в руке. — Сонни… — голос Пирса предательски дрогнул, сорвавшись на надломленный, детский всхлип, который он уже не мог сдержать. — Ты можешь… забрать меня? Пожалуйста? На той стороне линии на секунду воцарилась тишина, и Сонни, должно быть, всё понял без слов. Послышался скрежет отодвигаемого стула и приглушённое, резкое: «Кейт, я ухожу». — Где ты? — Голос Хэйса прозвучал не как вопрос, а как низкая, немедленная команда. В нём не было ни капли удивления или растерянности — только полная, мгновенная готовность действовать. — В «Ла Перголе». Тот самый ресторан… — Джошуа вытер лицо рукавом, пытаясь взять себя в руки. — Не двигайся. Я уже выезжаю. — Послышался звук захлопывающейся автомобильной двери и рёв заводимого двигателя. — Пятнадцать минут. Держись, малыш. Всё будет хорошо. Связь прервалась. Пирс сидел, сжав в руке телефон, и слушал, как в трубке смолк даже фоновый шум. Эти пятнадцать минут показались вечностью. Он не плакал, просто сидел опустошённый, глядя в стену, пока официант не подошёл с обеспокоенным видом. Ровно через четырнадцать минут за стеклом ресторана резко затормозил чёрный внедорожник. Дверь распахнулась, и из машины вышел Сонни. Он был в простом чёрном худи и тренировочных штанах, его волосы были растрёпаны, а на лице — не привычная маска безразличия, а собранное, твёрдое выражение. Он вошёл в ресторан, его взгляд мгновенно нашёл Пирса, и он быстрыми шагами направился к его столику, игнорируя любые взгляды. Не говоря ни слова, Сонни протянул руку. Джошуа взял её, его пальцы дрожали. Хэйс помог ему подняться, крепко сжал его плечо, как бы проверяя, что он тут, целый, и повёл к выходу, не оглядываясь на недопитую бутылку вина и два полных бокала. Он не спрашивал ничего, пока не усадил его в машину, не пристёгнул ремень и не уехал оттуда. Только когда городские огни поплыли за окном, он тихо спросил: — Говорить или молчать? Джошуа, уткнувшись лицом в стекло, просто покачал головой. — Молчать. Просто… вези меня домой. К нам. Сонни кивнул и больше не произнёс ни слова, лишь одна его рука легла на колено Пирса — тяжёлая, тёплая и бесконечно надёжная.