Почему ты со мной?

Ждать и надеяться долго не пришлось. Ньют заявился на порог больницы, прорвавшись к отделению терапии, и потребовал вывести к нему Пирса. Его лицо было искажено яростью и обидой. — Ты тоже за моё отстранение?! — орал он на Пирса, стоя в уединённом дворике больницы, где их нашли врачи. — Я не знал, что машина не протянет! Я думал... — Ты не знал?! Не знал?! — Пирс вцепился ему в грудки, с силой прижимая к стене. Его собственный голос сорвался на низкий, опасный шёпот. — Ты чуть не оставил нас без лучшего пилота! Чуть не оставил Рубена без друга! Он вовремя сдержал порыв, чтобы не выдать самое сокровенное: «...и меня — без того, кто мне дороже всего». — Я понимаю и извиняюсь... Меня уже отстранили, но я не хочу уходить из команды. Пожалуйста, помоги мне, — голос Ньюта дрогнул, в нём появились нотки отчаяния. — Нет, — Пирс резко оттолкнул его, его лицо было каменным. — Теперь ты сам по себе. — Блядь, Пирс! — Ньют оттолкнул его в ответ, его глаза блестели от слёз и ярости. — Ты ещё не понял, да?! Ты мне нравишься! Ну сколько ещё раз повторить, что я тебя люблю! — Замолчи сейчас же, — Джошуа схватил его за подбородок, грубо прижимая его голову к стене. Его голос был ледяным. — Ты хочешь устроить ещё один скандал в прессе? Я тебе почти месяц назад вроде бы объяснил, что я не по мужчинам. И ради тебя я не поменяю свою ориентацию! Хватит уже раскидываться своими чувствами! — Но я говорю правду! — слёзы, наконец, потекли по лицу Ньюта, обжигая его щёки. — Если бы это было так, ты бы слушал команду и не подвергал бы Рубена и Сонни всему этому! — Пирс говорил сквозь стиснутые зубы, его дыхание стало прерывистым. — Один расхлёбывает из-за тебя с Каспаром, другой лежит, снова прикованный к кровати! Они оба мне дороги! — Почему он? Почему Хэйс, а не я?! — выкрикнул Ньют в отчаянии. — Да что ты, мать твою, к нему прицепился! — голос Пирса сорвался на крик, в котором смешались ярость, боль и полное истощение. — Я забочусь обо всей команде! Обо всей! Они моя семья! Он отпустил его, отступив на шаг. Его руки дрожали. — Уходи, Ньют. Просто уходи. И не возвращайся. Ньют смотрел на него ещё несколько секунд, его плечи тряслись от беззвучных рыданий, а затем он развернулся и побежал прочь, оставив Пирса одного в больничном дворике с грузом чужой боли и своей собственной, ещё более тяжёлой, ответственности. Пирс вернулся в палату Сонни не сразу. Он ещё несколько минут простоял в пустом дворике, пытаясь перевести дух и сдержать дрожь в руках. Воздух был холодным, но он его почти не чувствовал — внутри всё горело от только что произошедшего разговора. Когда он наконец зашёл в палату, его шаги были тихими, уставшими. Он выглядел потрёпанным и постаревшим. Тени под глазами стали глубже, плечи ссутулились. Сонни лежал в той же позе, но его глаза были открыты. Он молча наблюдал, как Пирс подходит к кровати и почти бессильно опускается на стул рядом. — Ньют был здесь, — тихо начал Пирс, не глядя на него, уставившись в какой-то точке на стене. — Требовал, чтобы я поговорил с Рубеном. Вернул его. Он сделал паузу, сглотнув ком в горле. — Говорил... что любит меня. — Эти слова он выдохнул с таким отвращением и усталостью, будто они были физически тяжелы. — Опять. Сонни не сказал ничего. Он просто смотрел на него своим пронзительным, всё видящим взглядом. — Я сказал ему всё. Что он нам сделал. Что он сделал с тобой. С Рубеном. — Голос Пирса дрогнул. — Сказал, чтобы уходил и не возвращался. Он наконец поднял на Сонни глаза, и в них читалась не ярость, а глубокая, всепоглощающая грусть. — Почему всё так сложно, Сонни? — его шёпот был почти неслышным. — Почему нельзя просто... гонять? Без всего этого? Без драм, без слёз, без этой... этой ебаной боли? Он не ждал ответа. Он просто сидел, опустошённый, выложив перед ним свою усталость и горечь, как на исповеди. И в этой тихой, белой палате, под мерный гул аппаратуры, его грусть висела в воздухе густым, тяжёлым облаком. Он пришёл к своему якорю, к своей тихой гавани, не за решением, а просто за тем, чтобы не быть с этой тяжестью один на один. Сонни молчал ещё несколько секунд, его взгляд изучал осунувшееся лицо Пирса. Затем он медленно, с видимым усилием, приподнял руку и положил её поверх руки Джошуа. Прикосновение было слабым, но твёрдым. — Слушай, малыш, — его голос прозвучал хрипло, но без раздражения. — Я тут валяюсь, а у меня в голове одна и та же мысль крутится. Пирс поднял на него взгляд, ожидая продолжения. — Эта твоя вечная хандра... — Сонни слегка сжал его пальцы. — Она меня уже достала. Сильнее, чем спина болит. Пирс фыркнул, но в его глазах не было веселья. — Спасибо, что подбодрил. — Серьёзно, Джошуа, — Сонни не улыбнулся в ответ. Его выражение оставалось серьёзным. — Ты тащишь на себе слишком много. И всё это копится, а потом выливается вот в такие... сцены с истериками у больницы. — У меня не было истерики, — возразил Пирс, но без прежнего огня. — Ага, конечно, — Сонни покачал головой. — Послушай меня. У команды есть психолог. Хороший мужик. Не для психов, а для... чтобы голова не взорвалась от всего этого. — Он сделал паузу, глядя Пирсу прямо в глаза. — Сходи к нему. Хотя бы раз. Попробуй. Пирс отвел взгляд, его пальцы под рукой Сонни нервно дёрнулись. — Мне не нужен психолог. Я не псих. — Я не говорю, что псих, — терпеливо произнёс Сонни. — Я говорю, что ты устал. И что тебе нужна помощь. Не моя. Не Рубена. Профессиональная. Чтобы разобраться в этой каше у себя в голове. Ради себя. Ради... нас. Он произнёс последнее слово тише, но весомо. Пирс замолчал, снова уставившись в стену. Тишина в палате затянулась, но на этот раз она не была напряжённой. — Ладно, — наконец сдался он, тихо выдохнув. — Ладно, я подумаю. — Не «подумаю», — настоятельно сказал Сонни, слабо тряхнув его руку. — Позвони Рубену. Сегодня же. Договорись. Или я, как выйду отсюда, сам тебя туда притащу. Договорились? Пирс посмотрел на него и увидел в его глазах не просто упрямство, а настоящую, глубокую заботу. Ту самую, которую он так часто прятал под маской суровости. — Договорились, — тихо согласился он, и в его голосе впервые за весь день прозвучала не грусть, а лёгкое, едва уловимое облегчение.

***

Кабинет командного психолога, доктора Эванса, оказался не таким, как представлял себе Пирс. Никаких кожаных кушеток, гипнотических маятников или томов Фрейда в золочёных переплётах. Вместо этого — светлое помещение с большими окнами, панорамным видом на город, два глубоких кожаных кресла напротив друг друга и минималистичный стол. Пахло кофе и чем-то древесным, успокаивающим. Доктор Эванс, мужчина лет пятидесяти с спокойными глазами и седыми висками, не стал заваливать его вопросами. Он просто предложил чай и спросил: — С чего хочешь начать, Джошуа? Пирс, ёрзая в кресле, сначала говорил общими фразами. О стрессе. О давлении. О том, как тяжело быть вторым пилотом легенды. Но доктор Эванс слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда задавая уточняющие вопросы, которые заставляли копать глубже. — Иногда кажется, что я... что я мешаю всем, — наконец вырвалось у Пирса, самому себе удивляясь. — Матери. Команде. Ему. — «Ему» — это Сонни Хэйсу? — уточнил Эванс мягко. Пирс кивнул, глядя в свой почти полный стакан чая. — А что бы он сказал, если бы услышал это? — спросил психолог. Пирс фыркнул. — Сказал бы, что я идиот. Что несу чушь. — И вы с ним согласны? — ...Не всегда. Сеанс не был каким-то озарением. Не было слёзных исповедей или моментальных прорывов. Это была скорее спокойная, методичная работа. Доктор Эванс помогал ему разложить по полочкам тот хаос, что бушевал у него внутри. Отделить свои собственные страхи и неуверенность от реальных проблем. Объяснил, что чувство вины частый спутник тех, кто оказался в тени более сильной личности. — Вы не обязаны быть «вторым» Сонни Хэйсом, Джошуа, — сказал Эванс в конце сеанса. — Ваша ценность не в том, чтобы его замещать или дополнять. Она в том, чтобы быть первым Джошуа Пирсом. Каким бы он ни был. Когда Пирс вышел из кабинета, он не чувствовал себя исцелённым. Но тяжёлый камень на душе будто бы немного сдвинулся с места. Он достал телефон и, прежде чем передумать, отправил Сонни короткое сообщение: Джошуа: Сходил. Пока всё в порядке. Спасибо. Ответ пришёл почти мгновенно. Сонни: Молодец. Горжусь тобой. И для Пирса в этот момент этих трёх слов оказалось достаточно. Возвращение из больницы было тихим и лишённым всякой помпы. Рубен пригнал неприметный внедорожник к служебному выходу, и они вдвоем помогли Сонни, двигавшемуся медленно и скованно, устроиться на заднем сиденье. Пирс сел рядом, положив на колени сумку с лекарствами и рекомендациями врачей, которые читались как приговор: ограниченная подвижность, физиотерапия, полный покой, никаких нагрузок. Их дом, обычно наполненный энергией двух гонщиков, затих. Теперь в нём царил новый, непривычный ритм — медленный и осторожный. Пирс бросил все силы на то, чтобы быть рядом. Он стал тенью Сонни. Его руками, его ногами, его голосом, когда того требовали звонки из команды. Он учился делать массаж, чтобы разминать Сонни затекшие мышцы спины, втирая разогревающие мази с концентрацией хирурга на операции. Сначала у него плохо получалось — пальцы были неуклюжими, а сила нажима то слишком слабой, то слишком резкой. — Ты мне спину сломаешь, малыш, а не помассируешь, — ворчал Сонни, уткнувшись лицом в подушку, но в его ворчании не было злости, лишь усталая покорность. — Молчи и терпи, — сквозь зубы отвечал Пирс, сосредоточенно выводя круги на его напряжённой спине. — Я научился водить болид на тысячу с лишним, научусь и этому. Он стал главным по таблеткам — выстраивал будильники, следил, чтобы Сонни ничего не пропустил, носил ему воду и терпеливо уговаривал принять то, что тот особенно ненавидел. Они много молчали. Сидели вечерами в гостиной. Сонни, прикованный к дивану, Пирс у его ног, обложившись ноутбуками и отчётами команды. Он стал его связью с внешним миром, фильтруя новости, переводя технические термины из разговоров с инженерами на простой язык, который Сонни мог воспринять сквозь туман боли и лекарств. Иногда Сонни впадал в мрачное, раздражительное настроение, отчаяние от собственной беспомощности. Он мог часами смотреть в одну точку, отказываясь говорить. В такие моменты Пирс не лез с утешениями. Он просто садился рядом, включал какой-нибудь старый, заезженный фильм о гонках, и молча держал его руку. Его присутствие было тихим, но нерушимым. Живым свидетельством того, что он не один. Постепенно, очень медленно, Сонни начал оживать. Сначала это были короткие прогулки по дому, потом — по двору. Пирс шёл рядом, насторожённый, как телохранитель, готовый подхватить при малейшем намёке на слабость. Они не говорили о будущем. Не строили планов на возвращение. Они просто жили этим днём. Этот медленный, методичный процесс восстановления стал их новой общей гонкой. Без зрителей, без фанфар, но с той же яростной, упрямой решимостью дойти до финиша. И на этот раз Пирс был не его соперником или напарником. Он был его командой. Его опорой. Его самым надёжным пит-стопом. Там прошел ещё месяц и четыре гонки: Бельгия, Венгрия, Нидерланды и Италия. Возвращение Пирса все восприняли спокойно. Новый мальчик из академии — тихий и спокойный брюнет, никому не перечил и делал то, что ему говорят. Так Джошуа всегда занимал тумбочку. Обливался шампанским, позировал журналистам и первый рейсом возвращался в Нью-Йорк. Пресса даже засуетилась, что у Пирса появился кто-то не медийный, поэтому он так сильно спешит домой после каждой гонки. Осталось всего семь гонок. И всего семь шансов занять первое место. И тут словно гром нагрянула Бернадетт Пирс. — Значит, вот так вы живёте? — она устало, с нескрываемым презрением оглядела Хэйса с ног до головы, будто вид его спортивных штанов и простой футболки оскорблял её эстетическое чувство. — Как? Он выздоровел и обратно вернулся в кокпит, обратно вернулся в гонки, занимает почётные места на подиуме. Не пьёт, ночует дома. Продолжает тренировки, не скандалит в СМИ. Что вам ещё нужно от него? Её голос звучал как скрип ножа по стеклу — вроде бы ровно, но от каждого слова хотелось вздрогнуть. — Мне? От моего сына мне ничего не нужно, — она язвительно усмехнулась. — А вот ты... Я перейду уже на «ты», раз уж вы с ним в «таких» отношениях. Почему ты не с ним? Я смотрю гонки — тебя нигде нет. Сонни, до этого момента смотревший куда-то мимо неё, медленно перевёл на женщину тяжёлый, уставший взгляд. Он не оправдывался, не пытался казаться любезным. Его ответ прозвучал сухо и по-деловому. — Мой лечащий врач выдал запрет на полёты дольше чем полтора часа. Полет в Баку — больше тринадцати. — И вы теперь будете жить так всегда? — она сделала шаг вперёд, и её парфюм, дорогой и тяжёлый, ударил Сонни в ноздри. — А ты ведь не молодеешь, Хэйс, вот в чём проблема. Он ещё молод, амбициозен, а закопает себя рядом с тобой на могиле, когда ты умрёшь раньше него на лет десять. Сонни не был в шоке от её слов — он ожидал чего-то подобного. Но он всё равно нахмурился, и в уголках его глаз залегла тень давней боли. Он устало провёл рукой по лицу. — Что вам нужно? — спросил он прямо, опуская все формальности. Она вдруг сдулась, как будто весь её запал иссяк. Без сил она опустилась в кресло напротив него, и впервые в её осанке проступила не театральная надломленность, а вымученная усталость. — Гарантии. Что мой сын тебе реально дорог. Что ты не забавляешься с ним. — У него висит кольцо на шее, которое подарил я. Какие ещё гарантии нужны? Брак? — его голос прозвучал с лёгкой, почти неощутимой издевкой. Глаза миссис Пирс округлились от этого слова, будто он предложил нечто немыслимо пошлое и вульгарное. — Хотите, чтобы мы как главные геи паддока пошли и зарегистрировали наш брак, только чтобы вам было спокойно? — он продолжил, и теперь в его тихом голосе зазвучала сталь. — Костюмы, гости, вилла, яхта и медовый месяц? Это вы мне предлагаете устроить?! Сонни произнёс это с такой язвительной почтительностью, что миссис Пирс на мгновение смутилась. Она выпрямилась в кресле, её пальцы сжали ручку сумочки до побеления костяшек. — Ты издеваешься надо мной? — её голос снова зазвучал ледяно и отстранённо. — Брак... Ты действительно думаешь, что какая-то бумажка из мэрии что-то изменит? Для таких, как ты, это просто ещё один повод для скандала в таблоидах. Сонни тяжело вздохнул. Усталость, физическая и моральная, давила на плечи. — Тогда чего вы хотите, Бернадетт? — он впервые назвал её по имени, и это прозвучало как вызов. — Вы пришли в наш дом, чтобы оскорблять меня и предрекать мне скорую смерть. Вы требуете гарантий, но отвергаете те, что у вас перед глазами. Вы не хотите, чтобы он был со мной. Это единственная причина вашего визита. Так и скажите прямо. Он посмотрел на неё прямо, без вызова, но и без страха. Просто констатируя факт. — Я хочу, чтобы он был счастлив! — выдохнула она с внезапной страстью, и в её глазах блеснули непрошеные слёзы, которые она тут же с гневом смахнула. — А счастье — это не... не это! Не жизнь в тени чужой славы, не вечные сплетни, не необходимость скрываться! И уж точно не необходимость ухаживать за инвалидом в двадцать с копейками лет! Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Сонни замолчал, вглядываясь в её искажённое болью и гневом лицо. Он видел не просто злую, предвзятую женщину. Он видел мать, которая отчаянно боялась потерять сына и выбрала самый разрушительный путь это выразить. — Он не в тени, — тихо, но очень чётко сказал Сонни. — Он сильнее меня. Быстрее. Лучше. И все это знают. А что до всего остального... — он сделал паузу. — Спросите у него, счастлив ли он. Если он скажет «нет» — я исчезну из его жизни сегодня же. Но вы боитесь его спросить. Потому что знаете ответ. — Я боюсь, что он пожалеет о своём решении, Сонни, — она вздохнула и устало покачала головой, внезапно сникнув. В её голосе прозвучала неприкрытая, почти детская уязвимость. — Годы будут идти быстро, и ваши проблемы со спиной... — Эй, я не инвалид! — парировал он, но без былой колкости, скорее, ободряюще. — Просто подправили парочку винтов, и всё. Пока запрет на полёты есть, но я думаю, что попаду на его последние гонки в этом сезоне. Он пытался снять напряжение, сделать будущее не таким пугающим. Но её тревога копилась глубже. — А дети? — вдруг спросила она, вцепляясь в эту новую мысль, как утопающий в соломинку. — Разве вы не хотите оставить наследство, Сонни? Продолжить себя? — Я никогда не думал о детях, — он мягко улыбнулся, пожимая плечами. Это его совершенно не заботило. — Сейчас существует суррогатное материнство. Захочет ребёнка — будем воспитывать. В чём проблема? — Это дико, — прошептала она, ужаснувшись, но затем снова откинулась на спинку кресла, будто медленно всё осознавая и смиряясь с неизбежным. Её взгляд стал оценивающим, проницательным. — Сонни, у вас за плечами сколько разводов? — Не мало, — усмехнулся мужчина, не скрывая и не оправдываясь. — Но вы... женщины другие. — Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы донести самую суть. — А мы с ним... живём одним. Мы понимаем друг друга с полуслова, с одного взгляда. И ещё, Бернадетт... Он пристально посмотрел на неё, и в его глазах читалась вся серьёзность его намерений. — В том сезоне я ушёл. Добровольно. Я ушёл и оставил его в покое. Дал ему полную свободу решений. Но он сам нашёл меня. Я не оставил никаких зацепок, даже Рубен не знал, где я. Но он нашёл. Сам, по своим связям, отыскал меня. Так что вы должны спрашивать его, а не меня. Всё, что было — это его осознанный выбор. Всегда. — Неужели мой сын настолько сошёл по тебе с ума? — её голос дрогнул, в нём смешались неверие и отчаянная попытка понять. Сонни внимательно посмотрел на неё. В его взгляде не было ни торжества, ни высокомерия — лишь спокойная уверенность. — Вам лучше знать своего ребёнка, — произнёс он мягко, но твёрдо. — Я лишь говорю то, что вижу. Он не сошёл с ума. Он просто... наконец-то стал собой. И этот человек — тот, кто выбрал меня. Со всеми моими шрамами, прошлым и запретами врачей. — Вот этого я и боюсь, Хэйс, — она снова посмотрела ему в глаза, и в её взгляде читалась уже не злоба, а горькое, щемящее понимание. — Он всю свою жизнь старался быть кем-то. Тем, кем хотела я. Тем, кем требует быть этот спорт. И я... я уже сама забыла, как на самом деле выглядит и чувствует мой ребёнок. А потом появились вы. Она замолчала, сжав руки в коленях так, что костяшки побелели. — Я давно чувствовала, что между вами больше, чем дружба, чем учитель и ученик. Я просто отрицала это до последнего. Ровно до того момента, как он сказал мне это прямо. Сонни слушал молча, не перебивая, позволяя ей выговориться. И когда она замолкла, его голос прозвучал тихо, но с неожиданной для него самого горечью. — Вы сломали его своими словами. Своим молчанием. — он посмотрел куда-то в сторону, будто вспоминая ту боль, которую видел в глазах Джошуа. — Я был вынужден заставить его ходить к психологу раз в неделю, чтобы он наконец-то разгрёб всех своих тараканов. Чтобы перестал винить себя за то, что живёт не той жизнью, которую вы для него придумали. И упомянул про свадьбу. Запоздало, но как есть. — Это был сарказм, — Сонни покачал головой, и в его глазах мелькнула тень усталой иронии. — Мы оба прекрасно понимаем, что наш мир не для белых фраков. Нам хватает того, что у нас есть. Тишины. И того, что он знает — я никуда не денусь. Даже если придётся снова вставлять эти чёртовы винты. Он помолчал, давая ей осознать его слова. — А ваша клятва... — он осторожно подобрал слова, — вы её сдержали. Он ни в чём не нуждается. Кроме одного — чтобы его мать принимала его таким, какой он есть. Без условий. Миссис Пирс медленно поднялась с кресла. Она выглядела измождённой, но собранной. Её взгляд был пристальным, оценивающим. — Он будет ужинать с нами в следующую среду. Это будет его день рождения, надеюсь ты знаешь,— это прозвучало не как приглашение, а как заявление. — Ты... ты будешь там. Я не обещаю, что будет легко. Но я готова попытаться. Ради него. Сонни кивнул, не выражая ни восторга, ни протеста. Просто принял условия перемирия. — Хорошо. Я буду. Она ушла, закрыв за собой дверь, а Сонни остался лежать на своём прежнем месте, прислушиваясь к затихающему в прихожей звуку её каблуков. Действительно, у Джошуа скоро день рождения. Надо бы подсуетиться и устроить ему что-нибудь. Как раз с Азербайджана он вернётся в понедельник утром. Хэйс не стал писать ему и упоминать в разговоре по телефону о том, что приходила его мать. Незачем. Они должны сами разобраться в своих родительских отношениях, и вмешательство Сонни тут было вообще ни к чему. Он взял телефон. — Рубен, поможешь устроить для Пирса день рождения? Благо, лучший друг не поехал на гран-при, задержавшись, чтобы решить какие-то вопросы с FIA. Поэтому дни свободной практики они посвятили тому, что ездили на Манхэттен и контролировали, как украшают главное здание APXGP. Сонни стоял, сложив руки на груди, наблюдая, как рабочие развешивают гирлянды и устанавливают световое оборудование в главном зале. — Я хочу подарить ему шлем, — сказал Сонни Рубену, который с планшетом в руках что-то строго объяснял прорабу. — Тебе дать контакты? — откликнулся Рубен, не отрываясь от планшета. — Да, — он кивнул. — Удивительный ты человек, Хэйс. Для своих прошлых жён ты так не старался. — Кстати, насчёт жён... Мать Пирса против нашего с ним брака. — Что? — глаза Рубена округлились от шока, и он наконец оторвал взгляд от экрана. — Ты предложил ей, что?! Чтобы вы поженились с Джошуа?! — Ну, я не предлагал. Просто вырвалось в разговоре, а она восприняла это так, как будто я уже купил кольцо и бронирую зал. Между друзьями повисла тяжёлая, многословная тишина, а потом Рубен тихо, почти шёпотом спросил: — Но, ведь ты хотел бы... — Я не должен решать это за него. Захочет — будем думать. — Почему ты всегда перекладываешь решения на него? Что за херня?! — Рубен развёл руками, его голос выражал искреннее недоумение и досаду. — Потому что он ещё жизни не нюхал, а я уже все уроки получил, — спокойно, но твёрдо парировал Сонни. — Ты представляешь, какой будет скандал в прессе? Какое давление на него обрушится? — Допустим. Но ты сам-то этого хочешь? — не унимался Рубен, в упор глядя на друга. Сонни вздохнул. Он посмотрел на сияющую огнями пустующую трассу на огромном экране, а потом перевёл взгляд на Рубена. В его глазах не было ни сомнений, ни страха — лишь глубокая, безоговорочная уверенность. — Я просто хочу любить его без преград, Рубен. Всё остальное — просто слова. Бумажки. Шум. Они не имеют значения. — Я в шоке, — Рубен ткнул его в здоровое плечо, но в его голосе сквозила скорее забота, чем упрёк. — Ладно, с браком разберётесь потом. Сейчас другая задача. Давай лечись, как следует, и поедешь с ним на следующую гонку. А то поговаривают, что пацан совершенно раскис. Сонни нахмурился, его внимание мгновенно переключилось. — Что значит «раскис»? — Да всё время сидит букой, — Рубен махнул рукой. — Даже Лука и Кэшман не могут его растрясти. Не шутит, не улыбается. Либо в телефоне медицинские статьи про спины листает, либо отчёты команды о гонке изучает так, будто от этого зависит жизнь. Ходит мрачнее тучи. Явно тебя не хватает. Сонни закрыл глаза на мгновение, чувствуя знакомое тяжёлое чувство вины. Он знал, как Джошуа зависел от него эмоционально, особенно в периоды стресса. — Чёрт, — тихо выругался он. — Ладно. Договорись с моим врачом, чтобы ускорили реабилитацию. И скажи Луке... пусть следит за ним. Чтобы ел нормально. И спал. — Сам ему скажешь, — Рубен достал телефон. — Звони ему сейчас. Он только что с трассы, свободная практика закончилась. Услышит твой голос — может, хоть разозлится на что-нибудь живое. А то он сейчас как зомби. Сонни взял телефон, но замешкался. Он ненавидел это — быть причиной его плохого состояния, даже на расстоянии. — Ладно, — он всё же набрал номер. — И, Рубен... Спасибо. — Да уже иди, иди, — босс команды отмахнулся, но улыбнулся. — Разводите тут нежности. Главное — на следующей гонке чтобы оба были в строю. И чтоб он улыбался, чёрт возьми. А то фотографы скучные снимки делают.

***

Пирс замер на трапе самолёта, и его спортивная сумка с грохотом упала на плитку скатившись по лестнице вниз. Он не ожидал этого. После изматывающего перелёта, после гонки, которая снова закончилась вторым местом, он был готов к пустому аэропорту и одинокой поездке домой. Но там, у выхода, засунув руки в карманы тёмной кожаной куртки, непринуждённо прислонившись к стене, стоял он. Сонни. Сердце Джошуа ёкнуло и забилось чаще. Он безумно соскучился. Все эти дни он чувствовал себя неполноценным, словно важная часть его самого осталась здесь, в Нью-Йорке. Он быстро спустился по трапу, поднял сумку и, стараясь не бежать, направился к нему. Его взгляд метнулся по сторонам, выискивая объективы фотографов. Никого. Только служба аэропорта и несколько механиков его команды, которые ещё не вышли. Расстояние между ними сократилось. Джошуа, следуя внутреннему, выверенному годами протоколу, протянул руку для формального рукопожатия. На всякий случай. Вдруг где-то притаился папарацци. Но Сонни лишь усмехнулся уголком губ, глядя на эту осторожность. И тогда Пирс, больше не в силах сдерживаться, наклонился и невесомо, почти неуловимо обнял его за плечи, стараясь не задеть больную спину. Его щека на секунду коснулась щетинистой щеки Сонни. Рука Хэйса тепло хлопнула его по спине, крепко, по-дружески, но на мгновение задержалась там. — Умничка, — тихо, так, чтобы слышал только он, прошептал Сонни ему на ухо. Дыхание было тёплым и сбивающим с толку. — Ты такой умница, малыш. Я смотрел всю гонку. Джошуа отпрянул, услышав шаги позади — это выходили механики. Он сделал вид, что поправляет ремень на сумке. — Опять не первый, — пробормотал он, смотря куда-то в сторону, сдерживая улыбку и пытаясь сохранить деловой вид. Сонни не переставал смотреть на него, и его улыбка стала только шире, мягче и теплее. — Для меня ты всегда первый, — сказал он так просто и искренне, что у Джошуа перехватило дыхание. Он не смог сдержаться. Глядя прямо в эти знакомые, уставшие и такие родные глаза, он тихо выдохнул: — Я скучал. Сонни кивнул, его взгляд говорил: «Я знаю. Я тоже». Вместо этого он произнёс вслух, кладя руку ему на плечо и разворачивая к выходу, где их уже ждала машина: — Дома. Всё дома, малыш Пирс. По приезде домой было тихо и пусто. Никого, даже помощников Сонни. Только они двое в прихожей, и гулкая тишина, нарушаемая их дыханием. — Давно мы не были одни, да? — Хэйс обернулся через плечо, снимая куртку, и заметил на себе жадный, полный тоски взгляд парня. Уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Чего ждёшь? — Как твоя спина? — осторожно переспросил Джошуа, всё ещё не решаясь подойти ближе. — Эй, — Сонни мягко, но настойчиво потянул его к себе за поясок куртки, заставив сделать шаг вперёд, и обнял уже по-настоящему, крепко. — Нормально. Я почти полностью выздоровел. Не хнычь. — Ну хорошо, — устало, с облегчением выдохнул ему в грудь Пирс и провёл ладонью по его спине — от шеи вниз, осторожно, проверяя, ощущая под пальцами знакомый рельеф мышц и костей. — Я рад, что Лука выступает со мной. Теперь никто не действует на нервы, как это было с Ньютом. — Надо было с самого начала Рубену попросить его вернуться из F2. А не страдать с тем придурком, — буркнул Сонни, утыкаясь носом в его волосы. — Ну кто ж знал, что этот идиот чуть не угробит мою любовь, — Пирс прикусил ему кожу на шее, сначала нежно, потом чуть сильнее, оставляя метку. — Кстати, насчёт любви... — Сонни мягко отошёл назад, разрывая объятия, и положил свои руки поверх его. Его выражение лица стало серьёзнее. — Приезжала твоя мама. Джошуа замер. Его взгляд насторожился, лёгкая улыбка мгновенно сошла с лица. — Неожиданно. Забирала свои вещи? — спросил он, пытаясь звучать равнодушно, но в его голосе проскользнула натянутость. — Нет, — Сонни покачал головой, его пальцы слегка сжали его. — Поговорить. — Поговорить? — Пирс нахмурился, его пальцы непроизвольно сжали ткань куртки Сонни. — О чём? Она что-то тебе сказала? Если она опять... — Успокойся, — Сонни мягко прервал его, проводя большим пальцем по его костяшкам. — Всё нормально. Она... приходила мириться. В своём стиле, конечно. С угрозами и напоминаниями, что я скоро умру. Но в итоге пригласила нас на ужин в среду. Джошуа отшатнулся, глаза его были полны недоверия и боли. — После всего, что она сказала? После того, как назвала меня... — он сглотнул, не в силах повторить её слова. — И ты согласился? — Я согласился, потому что это тебе нужно, — твёрдо сказал Сонни. — Чтобы ты перестал разрываться. Чтобы ты сам решил, что делать с этими отношениями. А не бегал от её телефонов и чувствовал себя виноватым каждый раз, когда мы рядом. — Я не чувствую себя виноватым! — вспыхнул Пирс, но тут же отвел глаза. — Врёшь самому себе, малыш, — Сонни покачал головой. — Я же вижу. Ты до сих пор вздрагиваешь, когда телефон вибрирует в неурочное время. Джошуа замолчал, сжав кулаки. Он ненавидел, когда Сонни видел его насквозь. — И что? Мы придём, она устроит сцену, и мы будем сидеть и молча ковырять вилками салат? — Нет, — Сонни притянул его обратно, заставив встретиться взглядом. — Ты будешь говорить. Скажешь ей всё, что накопилось. А я буду сидеть рядом и... буду на твоей стороне. Всегда. Как бы она ни смотрела. Пирс закрыл глаза, прижавшись лбом к его плечу. — Я не знаю, смогу я... — Сможешь, — Сонни поцеловал его в висок. — Потому что ты самый храбрый парень, которого я знаю. И сейчас мы никуда не торопимся. У нас есть время. Всё время в мире. — Я не хочу никуда идти, — голос Джошуа прозвучал приглушённо, уткнувшегося лицом в его плечо. — Я хочу остаться здесь. Только мы двое. Забыть про гонки, про её ужины, про всё. Сонни провёл рукой по его спине, чувствуя, как напряжены мышцы под тонкой тканью футболки. — Мы так и сделаем. Прямо сейчас. Но среда— это всего лишь пара часов. Всего лишь один ужин. А после него мы снова вернёмся сюда. — Она найдёт способ всё испортить. Она всегда это делает. — Пусть попробует, — в голосе Сонни зазвучала лёгкая, почти незаметная сталь. — Но на этот раз я буду рядом. Не через телефон, не за тысячи километров. Рядом. И если она скажет хоть одно слово, которое ранит тебя, мы просто встанем и уйдём. Без сцен, без споров. Обещаю. Джошуа глубоко вздохнул, словно впервые за долгое время позволяя себе поверить в эту возможность. — Ты действительно этого хочешь? Идти на этот... ужин? — он оторвался, вглядываясь в его лицо, ища хоть каплю неискренности. — Я хочу, чтобы ты был свободен, — поправил его Сонни. — Если для этого нужно пережить один неловкий ужин — это мелкая цена. Ты важнее. Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. — А пока что, я придумал, как нам лучше всего провести время до среды. И для моей спины это будет даже полезно. Лёгкая растяжка. Пирс фыркнул, и напряжение наконец начало отпускать его плечи. — «Лёгкая растяжка», — повторил он с недоверием. — Это тот же код, что и «просто посмотрим один сериальчик», после которого я еле ползу на тренировку? — Возможно, — Сонни притворно-невинно поднял брови, уже отступая в сторону спальни и тяня его за собой. — Но какой сериальчик сравнится с практическими занятиями? — Эм, Сонни, я... я боюсь, ох, — он простонал бывалому гонщику в губы, осторожно прижимая его к матрасу, будто тот был сделан из хрусталя. — Я всё сделаю сам, а ты сядь... или, ляг. Не знаю, как лучше. — Боже мой, Пирс. Я не стеклянный! — попытался возразить Сонни, но его протест утонул в очередном поцелуе. Но Пирс будто не слышал его. И это правда был самый медленный и чувственный секс в их жизни, который показался Сонни настоящей пыткой. Каждое движение Джошуа было продуманным, осторожным, обволакивающим. И от этой неспешности, от каждого касания дрожащих пальцев, тело Сонни разогревалось ещё сильнее, чем от жёсткого и быстрого темпа. — Вижу, тебе больше нравится так? — провокационно прошептал Джошуа, чувствуя, как напрягается под ним каждый мускул. — Мы не располагаем таким... временем, — с натугой выдохнул Сонни, пытаясь сохранить остатки самообладания. Улыбка вышла кривой. — Совсем обленились. Уже трахаемся днём. — Это проблема? — усмехнулся Джошуа, не меняя изматывающе медленного ритма. — Можем утром, днём и вечером. Напомнить тебе, кто выиграл квалификацию? — Ой, иди ты к чёрту, сексуальный монстр! — застонал Сонни, наконец сдаваясь и позволяя волне нарастающего удовольствия смыть все возражения.

***

Дни до среды пролетели слишком быстро. И вот, наступило утро. Пирс открыл глаза, провёл рукой по половине кровати и, не почувствовав Сонни рядом, резко подскочил и вышел в зал. Там его встретили чёрные, белые и золотые шары в цветах команды, и стоящий у плиты Сонни, мать его, Хэйс, который готовил какое-то блюдо, которое явно ему не поддавалось — судя по горсти матов, которые Пирс услышал всего за несколько секунд. Пирсу хотелось бы остаться так навсегда. Он, шары, и стоящий в пижаме Сонни у них на кухне, в их доме. — О, Джошуа, — обернувшись через плечо, он отложил всё в сторону, быстро помыл руки и, взяв какую-то коробочку со стола, быстро подошёл к нему. — С Днём Рождения! Я не умею говорить всякие сопли... И протянул ему кексики, где были фигурки его с болидами. — Я хотел бы... но не умею и, просто с днём рождения, — Пирс аккуратно наклонился и мягко поцеловал его. — Это лучший мой день рождения. — Ой, нет! Ещё не всё! Собирайся, мы поедем в Манхэттен. Нас, к сожалению, вызвали в штаб, прости, малыш. — Да, конечно, я сейчас соберусь, — Пирс кивнул, всё ещё не выпуская из рук коробочку с кексиками. — А что ты готовил? — Хотел приготовить мясной рулет, но... он сгорел, — Сонни смущённо поёрзал носком об пол. — Ты готовил рулет в сковородке? — посмеялся Пирс, открыв прозрачную крышку и увидев почерневший брусок мяса. — Ладно, не смотри на это, — Сонни попытался отобрать сковороду, но Пирс отстранился, смеясь. — Я вызову нам на вечер... а, точно, мама. Ну, думаю, мы там не задержимся, так что я вызову доставку. Даже не заморачивайся и не нагружай спину. Он ещё раз окинул взглядом украшенную гостиную, залитую утренним солнцем, и Сонни, стоящего посьму этого всего в нелепом фартуке. И почувствовал, как на глаза наворачиваются предательские слёзы счастья. Он быстро моргнул. — Лучший подарок, — пробормотал он себе под нос, направляясь в спальню собираться. — Самый лучший. Одевшись в приличную одежду, они сели в машину, и водитель команды отвёз их в Манхэттен. Здание штаба APXGP выглядело непримечательно с первого взгляда — обычная стеклянная коробка, но Сонни знал, что скрывалось внутри. — Чего стоишь? — тронул он за локоть Джошуа, замершего на тротуаре. — Сегодня даже солнце как-то по-другому падает на здание, — заворожённо сказал Пирс, щурясь на блики в стёклах. — Наверное, не знаю. Пошли, — он мягко потянул его к тонированным стеклянным дверям, которые бесшумно разъехались в стороны. Их встретила тишина на мгновение, а потом грянула музыка, и в глаза ударили конфетти. Море конфетти, шаров в чёрно-бело-золотой раскраске команды. Когда Джошуа моргнул, пытаясь осознать происходящее, он увидел, что вся команда APXGP выстроилась перед ним. Рубен держал в руках трёхъярусный торт в цветах команды, увенчанный двадцатью четыремя горящими свечами. — С Днём рождения, Джошуа! — прогремело под сводами холла хором, и все захлопали в ладоши. Сонни стоял чуть поодаль и улыбался — ярко, по-настоящему, почти мальчишески. Давно Джошуа не видел на его лице такой беззаботной, сияющей улыбки. — Пойдём на тренировочную трассу, у нас для тебя подарок, — Рубен подмигнул, указывая головой в сторону запасного выхода. Сердце Пирса забилось чаще. Он вышел на залитую солнцем трассу в предвкушении и замер. На идеально гладком асфальте стоял его болид. Но не просто болид. Он был натёрт до ослепительного блеска, и солнце играло на каждой его углеродной грани. Казалось, машина излучала собственный свет. Он медленно подошёл и провёл ладонью по тёплому корпусу, чувствуя под пальцами идеальную гладкость и скрытую мощь. А потом обернулся. Сонни стоял рядом, держа в руках шлем. Это был не просто шлем. Это было произведение искусства. Основной цвет — глубокий, угольный чёрный, поглощающий свет. По нему, от виска к затылку, расходились широкие, стремительные полосы чистого, сияющего золота, словно следы от молний или стилизованные языки пламени. Вдоль линии подбородка и над козырьком вилась изящная золотая кайма. По бокам, на месте, где обычно располагаются флаги, были аккуратно выведены их с Сонни инициалы: «J.P.» и «S.H.», переплетённые между собой в виде монограммы. Шлем дышал элегантностью, мощью и его безграничной любовью. — Чтобы ты всегда помнил, кто ты, — тихо сказал Сонни, протягивая ему подарок. — И чтобы знал, что я всегда с тобой. Даже когда меня нет рядом в гонке. Благо, вся команда, под предлогом подготовки следующего сюрприза, тактично удалилась, оставив их одних на залитой солнцем трассе. — Я... — Пирс настолько растрогался, что прижал ладони к лицу, пытаясь скрыть предательскую влагу на глазах. Его голос дрогнул. Он не любил проявлять слабость, но сейчас она рвалась из него наружу, разрывая все на своем пути. — Я не плачу. — Я знаю, — Сонни мягко взял у него шлем из рук за низ, раскрыв визор, и аккуратно притянул парня в объятия к себе, позволяя тому упереться лбом в своё плечо. — Просто пыль в глаза попала с трассы. Понимаю. Джошуа фыркнул сквозь подступающие слёзы, его плечи слегка вздрогнули. Он выдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Он... он слишком красивый, Сонни. И слишком символичный. Намёк на нас с тобой. С таким в гонках не поедешь, — он с благоговением провёл пальцем по золотой монограмме с их инициалами. — Так никто и не заставляет, — Сонни улыбнулся, глядя на него с нежностью. — Это твой талисман. Чтобы помнил, ради чего всё это. Чтобы знал, что я твой самый главный болельщик. — Я буду хранить его как зеницу ока, — твёрдо пообещал Джошуа. Его взгляд сиял такой искренней благодарностью и обожанием, что Сонни на мгновение стало трудно дышать. — Спасибо. Спасибо тебе огромное! За всё. За этот день. За... просто за то, что ты есть. Он замолчал, словно боялся, что слова обесценят то, что он чувствует. Сонни молча протянул руку и большим пальцем смахнул единственную непослушную слезинку, скатившуюся по щеке Джошуа. — Не за что, малыш. Ещё раз С днём рождения. Кейт наблюдала за ними со стороны, сложив руки на груди. Она вернулась, чтобы позвать их к торту, но замерла в дверном проёме бокса, заворожённая картиной. — Кейт? — позвал её Рубен, подходя сзади. Она лишь кивнула головой в сторону трассы, не в силах оторвать взгляд. — Ты подсказал дарить шлем? Рубен выгнул бровь и выглянул через её плечо. Сонни и Джошуа стояли друг напротив друга, и даже на расстоянии была видна та особая, плотная аура, что возникала только вокруг них двоих. — А что? Плохой подарок? — спросил Рубен, поймав её задумчивое выражение лица. — Символичный, я бы сказала, — она слабо улыбнулась, в её глазах мелькнула сложная гамма чувств — лёгкая грусть, принятие, может даже доли счастья за них. — Ладно, пошли. Пусть побудут одни. Рубен удивился, что это она увела его, но возражать не стал. Так даже проще. Или же Кейт наконец всё поняла и отпустила? Рубен вздохнул и покачал головой, следуя за ней обратно в шумное здание.

***

Тем временем шлем бережно убрали обратно в специальную защитную сумку и оставили в штаб-квартире. — Остался визит к твоей матери. Эй, не смотри так, как будто я веду тебя на казнь! — Сонни ткнул его в бок, подходя к чёрному внедорожнику. — Почти, — мрачно буркнул Пирс, запрыгивая на переднее сиденье и с силой хлопая дверью. — Не капризничай, — Хэйс провёл ладонью ему по затылку, коротко поёрзав пальцами в его волосах, прежде чем завести двигатель и тронуться со стоянки тренировочного центра. Ехать нужно было всего несколько кварталов. И вот, внушительный дом матери Пирса уже показался за высоким забором. Ворота медленно открылись, впуская их машину на идеально выметенный гравий подъездной дорожки. И Пирс увидел её. Свою мать. Она стояла на пороге дома, прямая и незыблемая, как монумент, застывшая в ожидании. Всё внутри него сжалось в тугой, болезненный узел. Он с тревогой посмотрел на Сонни, ища поддержки, и... — Если что — сразу уедем. Нет нужды оставаться и слушать всё, что нам скажут, — твёрдо, без тени сомнения, сказал Сонни и первым вышел из машины, чтобы встретить её взгляд. Мать Джошуа стояла на пороге, застывшая в своей безупречной осанке. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Сонни, вышедшему из машины, а затем устремился к сыну, который нерешительно выбирался из пассажирского сиденья. В её позе читалось напряжение, будто она готовилась не к ужину, а к сражению. Сонни закрыл дверцу и сделал шаг вперёд, его движения были спокойными и уверенными. Он не улыбался, но и не выглядел враждебно. Просто ждал. — Миссис Пирс, — кивнул он, соблюдая формальности. — Сонни, — сухо ответила она, едва заметно кивнув в ответ. Её глаза снова перебежали на Джошуа, который, наконец, подошёл, стараясь не смотреть на мать прямо. — Джошуа. — Мама, — он произнёс это тихо, почти шёпотом, и его взгляд беспокойно заметался между ней и Сонни. Наступила тягостная пауза, которую нарушила сама хозяйка дома. Она резко, почти порывисто, сделала шаг вперёд и... обняла сына. Объятие было жёстким, быстрым, больше похожим на формальный жест, чем на порыв нежности, но оно застало Джошуа врасплох. Он замер, не зная, как реагировать. — Заходите, — отступив, она произнесла это скорее как приказ, чем как приглашение, и развернулась, уходя в дом, не проверяя, идут ли они за ней. Плечи Джошуа слегка расслабились. Он посмотрел на Сонни, и в его глазах читалось облегчение, смешанное с недоумением. Сонни в ответ лишь едва заметно поднял брови, как бы говоря «Ну, вот и славно», и жестом предложил Джошуа идти первым, следуя за ним в неизвестность этого странного, вымученного семейного ужина. Интерьер дома был безупречным, но на этот раз в нём чувствовалось лёгкое, едва уловимое напряжение хозяйки. На столе, рядом с идеально расставленным хрусталём, стоял скромный букет полевых цветов — несвойственный её обычно безупречному вкусу, но трогательный в своей попытке казаться проще. — Прошу, садитесь, где удобно, — сказала миссис Пирс, и в её голосе сквозь привычную холодность пробивалась неуверенность. Она даже сделал неопределенный жест рукой, позволяя им выбрать места самим. Джошуа осторожно опустился на стул, а Сонни сел рядом, их плечи почти соприкасались — молчаливая демонстрация единства. Горничная внесла запечённую рыбу под лимонным соусом. Запах был изысканным, но нервы перебивали аппетит. — Как... как перенёс перелёт? — спросила Кэрол, обращаясь к сыну и стараясь держать взгляд на нём, а не на Сонни. — У тебя же всегда закладывает уши при посадке. Джошуа удивлённо поднял глаза. Он не ожидал, что она помнит такие мелочи. — Всё нормально, — пробормотал он. — В этот раз обошлось. — Это хорошо, — она кивнула, слишком быстро, нервно поправив салфетку. — А трасса? Говорили, покрытие в Баку в этом году... неровное. — Да, — вступил Сонни, чувствуя, как Джошуа напрягается. Его голос был нейтральным, спокойным. — Несколько пилотов жаловались на вибрацию. Но команда справилась. Джош показал прекрасный результат. Имя «Джош» прозвучало так естественно и свободно, что миссис Пирс вздрогнула. Но она лишь сжала губы и кивнула, на этот раз глядя на свою тарелку. — Второе место... это очень достойно, — выдавила она, и было видно, как ей стоит усилий не добавить «но мог бы быть первым». Она даже попыталась улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой. — Ты... ты выглядел хорошо на подиуме. Джошуа замер с вилкой в руке. Он видел её попытки. Неуклюжие, вымученные, но попытки. Всё его существо кричало, чтобы он встал и ушёл, защищаясь от years of hurt... но что-то удерживало его на месте. — Спасибо, — тихо сказал он. Наступила пауза. Сонни мягко подтолкнул его ногой под столом. — Мама, — начал Джошуа, заставляя себя говорить. — Спасибо, что... пригласила. Кэрол подняла на него глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то хрупкое, почти уязвимое. — Я... рада, что вы пришли, — она перевела взгляд на Сонни, быстрее, словно боясь обжечься. — Оба. Это было неловко. Напряжённо. Почти невыносимо. Но это не была атака. Это был белый флаг. Шаткая, неуверенная, но предложенная, капитуляция. Сонни слегка коснулся плечом плеча Джошуа, давая понять без слов: «Я здесь. Дыши. Мы можем это пережить». — Я бы хотела извиниться за всё... — её голос дрогнул, и она опустила глаза, разглядывая узор на скатерти. — Сынок, в твой день рождения я хочу всё прояснить... В первую очередь, хочу извиниться перед Сонни. Она с трудом подняла взгляд на Хэйса, и в её глазах стояла неприкрытая боль. — Мне не стоило ехать к вам в тот день. Я просто... была в отчаянии. — Она сжала руки так, что костяшки побелели. — И ты, Джошуа, прости меня. Я боялась... Боялась ваших отношений. Того, как это скажется на твоей карьере, как это эмоционально повлияет на тебя. Я боялась всего этого и не заметила, как потеряла своего единственного ребёнка. По её щеке скатилась слеза, оставив мокрый след. Она даже не попыталась её смахнуть. — Я видела, как ты страдал после отца. И дала себе клятву оградить тебя от любой боли. А в итоге... сама стала её причиной. — Голос её сорвался. — Я гнала от себя мысли о том, что ты взрослый. Что ты можешь сам выбирать, кого любить. Мне казалось, если я буду контролировать каждый твой шаг, я смогу уберечь тебя. Я не хотела терять тебя. А потеряла именно из-за этого. Джошуа сидел не двигаясь, поражённый. Он никогда не видел свою мать такой — безоружной, разбитой, искренней. — Я не прошу забыть всё, что было. Я не заслуживаю этого. Но я прошу... дай мне шанс. Дай нам шанс. Попытаться всё наладить. — Она посмотрела на сына, и в её взгляде была мольба. — Я видела, как он смотрит на тебя. И... и как ты смотришь на него. Я поняла, что это не просто увлечение. И моё поведение было недостойным. Прости. Джошуа медленно поднялся. Его стул тихо заскрипел по полу. Он сделал шаг к матери, потом ещё один. Он видел, как она замерла, готовая принять любой его гнев, любой укор. Но он не сказал ничего. Вместо этого он обнял её. Обнял так, как не обнимал с детства — крепко, по-настоящему, чувствуя, как её стройное тело внезапно кажется таким хрупким под его руками. — Мама, — его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в её плечо. — Я тоже... я тоже не всегда был прав. Я отдалялся. Злился. Она вздрогнула, а затем её руки дрожащими движениями обняли его в ответ, сначала неуверенно, а потом всё крепче, словно боясь, что он исчезнет. — Я не хочу терять тебя, — выдохнула она, и её слова потонули в ткани его пиджака. — Не потеряешь, — прошептал он. — Просто... прими меня. Таким. Всё остальное... мы как-нибудь. Он отстранился, держа её за плечи, и посмотрел ей в глаза. — И Сонни — это часть меня. Без него... меня нет. Сонни, наблюдавший за этой сценой, тихо сидел за столом, давая им пространство. Но когда Джошуа произнёс эти слова, он почувствовал, как сжимается его горло. Бернадетт кивнула, с трудно сдерживая новые слёзы. — Я понимаю. Мне... мне нужно время. Но я постараюсь. Обещаю. Она посмотрела через плечо сына на Сонни. — Простите меня, Сонни. За тот день. За... за всё. Сонни медленно поднялся. Его движение было не таким порывистым, как у Джошуа, но полным уважения. — Всё в порядке, миссис Пирс, — сказал он мягко. — Я понимаю. Семья — это самое важное. И ради Джошуа... я готов забыть обо всём. Он подошёл к ним и осторожно положил руку на спину Джошуа, завершая круг. Неловкий, шаткий, но неразрывный. — Может, теперь мы сможем нормально поужинать? — предложил Сонни, и в его голосе снова появились лёгкие, тёплые нотки. — А то еда остывает. И торт ещё не ели. Напряжение постепенно растаяло, как лёд под первым весенним солнцем. Ужин продолжился уже под другим настроением. Разговор, хоть и с осторожными паузами, уже не казался минным полем. Бернадетт расспрашивала о гонках, стараясь вникать в детали, которые раньше её не интересовали. Сонни, чувствуя её робкие попытки, мягко подхватывал темы, объясняя тонкости командной работы так, чтобы это было понятно неискроенному человеку. Джошуа, видя их настороженное, но искреннее желание понять друг друга, наконец расслабился и даже посмеялся над какой-то историей Сонни о провальной гонке много лет назад. Когда десерт был съеден, и за окном окончательно стемнело, Бернадетт откашлялась, привлекая внимание. На её лице играла лёгкая, почти застенчивая улыбка. — Я не знала, что тебе подарить, сынок, — начала она, её пальцы нервно перебирали край скатерти. — Деньги... машины... У тебя всего этого достаточно. И я решила сделать так. Она протянула два узких конверта из плотной бумаги. Джошуа взял их и раскрыл. Его глаза расширились. — Это... на Мальдивы? — он прошептал, смотря то на билеты, то на мать. — Да, — кивнула она, и её взгляд перешёл на Сонни. — Сонни, как поправится твоя спина, летите. И отдохните. Одни. Без камер, без гонок, без... меня. Вам это нужно. В её голосе не было ни намёка на упрёк или сожаление. Только искреннее, пусть и немного робкое, желание сделать им по-настоящему хорошо. Джошуа смотрел на билеты, словно загипнотизированный, а потом перевёл взгляд на Сонни. В его глазах читалось столько эмоций — неверие, радость, благодарность. — Мама... — его голос снова задрожал. — Спасибо. Это... это лучший подарок. Сонни медленно взял один из билетов из его рук. Он посмотрел на него, потом на Бернадетт, и его обычно сдержанное лицо озарила тёплая, беззащитная улыбка. — Вы уверены? — тихо спросил он. — Абсолютно, — твёрдо ответила она, и впервые за весь вечер её улыбка стала по-настоящему лёгкой. — Привезите мне только фотографии. И... отдохните как следует. В воздухе повисло лёгкое, счастливое молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов. И в этот момент все трое, каждый по-своему, чувствовали, что раны прошлого начинают потихоньку затягиваться. Они вернулись домой с чувством лёгкого оцепенения и странного, непривычного спокойствия. Дверь закрылась, отсекая внешний мир, и в тишине их прихожей наконец отступило последнее напряжение. — Спасибо тебе, — тихо сказал Джошуа, прислонившись лбом к косяку двери. Он говорил не только за день, не только за подарок. Он благодарил за всё: за терпение, за стойкость, за то, что Сонни был рядом в тот самый момент, когда это было нужнее всего. — Ну, хватит уже нахваливать меня... — начал Сонни с лёгкой, уставшей ухмылкой, отворачиваясь, чтобы повесить ключи на крючок. Но он не успел закончить. Сильные руки Пирса резко развернули его, прижали к стене и накрыли влажным, жадным, полным немого обожания поцелуем. В нём не было ни капли привычной осторожности — только стремительное, прямое чувство, вырвавшееся на свободу после долгого напряжения. Сонни на мгновение замер, а затем ответил с той же силой, вцепившись пальцами в его волосы, позволяя шуму сегодняшнего дня, всем этим словам, страхам и надеждам, окончательно раствориться в тишине их дома. Поцелуй был не просто поцелуем. Это было слияние, вздох облегчения, вырвавшийся наружу после долгого удушья. В нём был вкус сегодняшней победы, горечь прошлых обид и сладость неожиданного прощения. Джошуа не отпускал, его руки скользнули под толстовку Сонни, с силой прижимая его к себе, стирая любое расстояние между ними. Они двинулись по коридору, спотыкаясь о собственные ноги, не разрывая контакта. Толстовка Сонни упала на пол, затем пиджак Джошуа. Их дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Я так... так боялся сегодня, — прошептал Джошуа, отрываясь на секунду, чтобы провести губами по его шее, чувствуя под ними бешеный пульс. — Боялся, что всё рухнет. Снова. — Я знал, что всё будет хорошо, — солгал Сонни хриплым шёпотом, запрокидывая голову, давая ему больший доступ. Он тоже боялся. Но сейчас это не имело значения. Они вползли в спальню. Джошуа мягко, но настойчиво толкнул Сонни на кровать, следуя за ним, не отпуская его взгляда. В его глазах горел не просто голод, а какая-то первобытная потребность убедиться, что он здесь, что он его, что всё это — не сон. — Ты мой, — выдохнул он, не как вопрос, а как констатацию факта, срывая с Сонни футболку. — Мой. Сонни лишь кивнул, его руки уже расстёгивали ремень на джинсах Джошуа. — Твой, — это было похоже на клятву, выдохнутую в пространство между ними, прежде чем их губы снова встретились, а тела наконец слились в полном, безоговорочном единении, сметая остатки прошедшего дня в водовороте давно ожидаемой близости. Джошуа оказался сверху, прижимая Сонни к матрасу весом своего тела. Его губы не отрывались от губ Сонни, затем переместились на его шею, оставляя на коже горячие, влажные следы поцелуев. Он чувствовал, как бьётся сердце Сонни — часто, неровно, в унисон с его собственным. — Я так сильно по тебе скучал, — прошептал он, его голос низкий, хриплый от желания. — Даже когда ты был рядом, я скучал. Сонни в ответ лишь глухо застонал, его пальцы впились в спину Джошуа, ощущая под ладонями напряжение каждой мышцы. Он приподнял бёдра, встречая его движения, ищущие и нетерпеливые. — Не торопись, — выдохнул Сонни, но его собственное тело противоречило словам, требуя большего, быстрого. Джошуа прислушался на секунду, замедлив ритм, но углубив каждое движение. Он смотрел в глаза Сонни, тёмные, полные такого же желания и чего-то ещё — чего-то более глубокого, что заставляло его собственное сердце сжиматься. — Ты всё для меня, — прошептал Джошуа, наклоняясь, чтобы снова поймать его губы в поцелуе. — Всё. Их тела двигались в идеальном синхроне, отточенном месяцами близости и понимания. Каждый вздох, каждый стон, каждое прикосновение было знакомо и желанно. Воздух в комнате наполнился звуками их страсти — прерывистым дыханием, скрипом кровати, приглушёнными стонами, которые терялись в подушках. Джошуа чувствовал, как нарастает напряжение внизу живота, волна за волной, с каждой их синхронной движением. Он ускорился, уже не в силах сдерживаться, и Сонни ответил ему тем же, его ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его ближе, глубже. — Сонни... — его имя сорвалось с губ Джошуа как молитва, как единственное, что имело значение в этот момент. В ответ он услышал сдавленный стон и почувствовал, как тело под ним напряглось, а затем обмякло в объятиях экстаза. Это стало последней каплей для него самого. Волна удовольствия накрыла его с головой, вырывая из груди глухой, прерывистый крик. Они замерли, сплетённые в объятиях, пытаясь отдышаться. Грудь тяжело вздымалась, сердца бешено колотились. Джошуа опустил голову на плечо Сонни, чувствуя, как его тело дрожит под ним от остаточных спазмов. Тишину нарушало только их тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Никто не спешил двигаться, разрывать эту хрупкую, совершенную связь, возникшую между ними в финале этого долгого, эмоционально выматывающего дня.