Девятая жизнь межрёберного кота

      21.05.2025.       Я проснулась резко, неохотно и странно. Кот сидел на моей груди, давя всем своим весом на мою грудную клетку, судя по всему, желая раздавить её. Он проводил по линии челюсти лапами, постепенно спускаясь ниже, начиная ковырять шею. От низа он прошёлся вверх и остановился чуть ниже челюсти. Тут-то я поняла, что у меня увеличены лимфоузлы. Кот давил на них остриём когтя, пытаясь то ли лопнуть, то ли раздавить, шею неприятно стянуло, будто кто-то начал душить её плотной верёвкой. Я попыталась осторожно отодвинуть кота, но он упрямо оставался лежать на моей груди, чувствуя, что именно здесь ему нужно быть. Его мягкие лапы, одновременно нежные и настойчивые, продолжали движения по линии шеи, и я с тревогой ощутила, как под пальцами выступили болезненные уплотнения — увеличенные лимфоузлы. Они похожи на натянутые под кожей горошины, которые так и норовят лопнуть. Каждое касание коготка кота усиливало неприятное жжение — внутри шеи разгоралась маленькая буря. Стянутость стала невыносимой. Дыхание стало резким и прерывистым, в горле застрял комок, мешающий вдоху и выдоху. Я не могу ни говорить, ни нормально дышать, зато паниковать у меня получается отлично.       Я повернула голову в сторону, пытаясь найти облегчение, но даже малейшее движение вызывало болезненный отклик. Кот, казалось, понимал моё состояние и на мгновение остановился, взглянув на меня своими ярко-голубыми глазами, полными какой-то загадочной мудрости и сочувствия. Его дыхание было тёплым и ровным, и в этом тепле я нашла небольшую передышку от боли. Медленно я попыталась встать, опираясь на подоконник, находящийся рядом с кроватью, но тело ответило слабостью, головокружением и потемнением в глазах. Я как раз планировала сегодня обратиться к врачу, но не думала, что буду даже в какой-то степени рада туда заглянуть. Но сейчас, в режущей уши тишине комнаты, я просто позволила себе почувствовать эту смесь боли, страха и надежды — надежды на то, что ещё не всё потеряно и впереди есть путь к исцелению. Пусть бы на моего межрёберного кота нашлась панацея… Боль в груди и шее утихомирилась, кот слинял восвояси (или же прилёг отдохнуть, зарывшись поглубже в сердце?). Использовав момент, я села на кровати и потянулась к телефону, мирно лежащему на подоконнике. Взглянув на время, я обомлела: 04:15. «Ну почему ты разбудил меня так рано, проклятая ты скотина!! Ещё хоть раз ты такое устроишь, паразит межрёберный, ты… ты… да божечки, я даже сделать с тобой ничего не могу!!»       Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешеное сердце, которое лихорадочно стучало, явно имитируя паровой двигатель. В голове крутились мысли — тревожные, пугающие, но одновременно и настойчивые, требующие действий. Я медленно подняла телефон, пальцы дрожали, когда набирала номер клиники. Голос на другом конце провода был монотонный, сухой, уставший. Скорее всего, дежурный врач, работающий без передышки, только чтобы заработать побольше деньжат, нехотя ответил мне. На том конце трубки предложили записаться на приём к онкологу через неделю. Через неделю! Я закатила глаза и выдавила: «Спасибо, приду по живой очереди, до свидания». Как же я должна ждать так долго, когда в моём теле что-то, а точнее, кто-то, уже разрывает покой. «Пойду отсиживать по живой очереди, буду ругаться с яжмамочками и старушками за место на приём. Главное — отвечать им настолько нагло, насколько будут говорить со мной они». Возможно, это прозвучало слишком напыщенно и неправильно, но таковы мои принципы. Я не сложный для понимания человек: меня уважают — я отношусь к этим людям так же, мне грубят — я сказану пару ласковых в ответ, смотрят свысока — я сделаю точно так же. Я не из тех людей, кто будет принимать неподобающее отношение к себе. Быстро напялив на себя серую кофту с капюшоном на замке и свободные джинсы, я вышла из квартиры, оставляя за собой дверь, которая с тихим щелчком закрылась. Я проехалась на лифте до первого этажа, пробежала вниз по лестнице, нажала на металлическую кнопку и открыла дверь с присущим ей пищанием. Когда я вышла из провонявшего сигаретами подъезда, на меня упали первые лучи солнца: одни — скатывающиеся по водосточным трубам, прячущиеся в траве, прыгающие возле глаз, ослепляющие детским озорством — безобразники одним словом, другие — вальяжно восседающие на крышах домов, услужливо прячущиеся в городе, осторожно бродящие по узким улочкам, кропотливо рассыпающиеся множеством отражений в росе, раскатившейся по свежей траве на газонах. Лучи ласково коснулись лица, заставляя кожу подсуетиться и что-то пытаясь сказать. Но что они нащебетали, я не разобрала — не знаю языка лучей. Свет просачивался сквозь кроны деревьев, играя золотистыми пятнами на асфальте, заставляя тротуары нагреваться. В минуты, когда я добиралась до поликлиники, город казался мне каким-то живым и даже хрупким. На этом контрасте я почувствовала себя неживой. Не знаю, с чем это связано, но так это и есть.       Воздух — прохладный, свежий, с нотками влажной земли и распускающихся цветов, вдыхался прекрасно, несмотря на небольшое ощущение удушья. Шаги по асфальту отдаются в голове гулким эхом, а вихрь мыслей не хочет, чтобы я отдыхала даже в такой прекрасный день — страх, раздражение, решимость и надежда переплелись в одном клубке и перебивают друг друга, не давая произнести каждому что-то своё. Вокруг почти нет людей, только редкие прохожие куда-то идут, бегут и едут. Я иду к остановке, где можно дождаться автобус, едущий до клиники, ощущая, как каждый вдох всё ещё даётся с трудом. Солнце медленно поднимается выше, заливая улицы золотистым светом и обещая, что несмотря ни на что, этот день может стать началом чего-то нового. Рядом с домом, в парке, легкий ветер шелестит почему-то опавшими (или же сорванными ребятнёй?) листьями. Я остановилась на мгновение, закрыв глаза, чтобы впитать этот момент тишины и покоя. Кот, наверное, сейчас уютно сидит между какими-нибудь клапанами или же залез в аорту? А может, он вообще катается по моим венам, пытаясь добраться куда-то и пустить новые корни. Я шла по улицам, чувствуя, как каждая ступень тянет меня вниз. Наверное, кот не хочет с позором покинуть мой организм и ведёт меня обратно домой, где внезапно начнёт душить или распускать когти. Когда я вошла в поликлинику, запах стерильности и лекарств сразу завернул меня с ног до головы. «Не люблю запах спирта». В приёмной было пусто, только тихий гул вентиляции и редкие шаги медперсонала раздавались по длиннющим коридорам и напоминали о том, что это общественное место. Немного посидев на неудобном стуле, после которого мягкая часть по ощущениям стала квадратной, из-за белой двери крикнули: «Заходите!». Я поднялась на ноги, немного постояла, так как мои глаза решили залиться темнотой, а ноги решили стать ватными, а затем, придя в норму, я неуверенно, робко и даже с лёгким страхом зашагала в кабинет. Тот же мужчина средних лет с усталыми глазами и строгим лицом, говорящим «Одним человеком меньше, одним больше… Какая разница?», указал жестом, мол «сядь уже, сейчас быстренько чего-нибудь тебе наговорю и уйду поживее с работы отсыпаться после ночной смены». Мне такие люди не нравятся, ведь, как правило, это те, кто предали себя. Ну не может человек, который искренне хотел быть врачом, так обращаться с пациентами. А исключениями из этих правил являются люди, совершенно разочаровавшиеся в том, что так хотели делать, работа начала их тушить вместе с их бумажками, органами и сердцем, оставляя после себя пепел и огонёк, только изредка мелькающий в памяти, этим людям я сочувствую, ведь действительно обидно устремить выцвевшие радужки с чёрными зрачками, разочарованными проделанной работой, собой и окружением, на небо, а потом снова вернуться туда, где ты себе не рад. Приходя каждый раз в место, где работа, которая по идее должна была приносить удовольствие, оставляет пузыристые отметины на струнах души, от нас не остаётся того, что зажигалось в сердце и отражалось в глазах, когда мы только-только примечали себе какое-либо дело и думали, что оно подойдёт нам и станет делом жизни. Обидно.       — Рак сердца — это очень сложная и редкая болезнь, — начал он, заглядывая в мои анализы.       — Работа с ним требует огромных ресурсов и зачастую не приносит желаемого результата. Мы, конечно, можем совершить над вами некоторые медицинские манипуляции за баснословные деньги, но, к сожалению, не специализируемся на таких случаях и не можем предложить эффективного лечения. Вам стоит обратиться в профильный центр, где, возможно, занимаются подобными случаями.       Он говорил это осторожно, завуалированно, но я поняла: здесь мне не помогут. Его слова как холодный нож прошлись по душе своим остриём, оставив глубокую рану отчаяния. Из неё рванула кровь вместе с моим непониманием, смешанным со злостью. Я вышла из кабинета, нарочно громко захлопнув после себя дверь, с тяжестью в груди, не в силах сдержать слёзы. Они катились по щекам, горячие и горькие, смешиваясь с горьким и жёстким бессилием. Дыхание стало обрывистым, а виски неприятно запульсировали. Шмыгнув носом, спустилась по лестнице вниз, вышла из поликлиники, пустой и недоброжелательной ранним утром — видимо, не выспалась, — подумала я и начала перебирать ступнями в сторону дома. Живот сжался в комок, притворившись скомканным листком белой бумаги, и придирчиво, ну а ещё недобро, затарахтел. «Не до тебя сейчас, тарахтелка противная. Потом покормлю». В глазах всё поплыло из-за слёз, выступивших на глазах и превративших дома, деревья, лавочки, людей, машины в одну кашу. С появлением новой слезы картинка начала меняться, как в калейдоскопе.       «Боже, где я так провинилась? За что мне всё это?» Хочу домой. Я очень устала. Мне тяжело всё это тащить. Ощущение можно сравнить с разгрузкой вагонов; хоть я их никогда и не разгружала, но представить вполне могу. Вот только это не физическая усталость, а моральная, да и, на мой взгляд, она в разы хуже, ведь когда ноют и просят о пощаде мышцы, им достаточно просто распластаться на мягкой поверхности — матрас, одеяло, подушка, наволочка, простынь — и всё, становится легче, а тут, внутри, в голове и душе, нет такой простой разгрузки, ты хоть залежись на кровати — легче не станет, разве что хуже, мысли ведь никуда не денутся, они останутся в голове, смешаются, создадут новые и устроят кавардак такой, что потом не разберёшь его. Моральная усталость давит на плечи, сжимает грудь, мешает дышать. Ураган в голове кружится, давит на виски с челюстью, заполняет всю голову, не даёт отдохнуть, заставляет думать, думать, думать… Нет, он не может остановиться, а каждое воспоминание, каждое переживание — это ещё один вагон, содержимое которого нужно вытолкать наружу, но никаких сил уже нет. Я хочу просто лечь. Закрыть глаза и отключиться от всего — от боли, от страхов, от ожиданий и неопределённости. Но даже в этот момент полного покоя внутри не будет, потому что разум не даёт отдыха. Он ворчит, спорит, тревожится, маленький, надоедливый, растущий голосок не умолкает ни на секунду. «Почему они не хотят браться за моё лечение? Они же врачи. Им ведь не должно быть разницы, какой редкости и сложности заболевание, их работа — хотя бы попытаться вылечить. Уроды».       — Кэс? — окликнул меня кто-то.       Сначала я думала, что мне показалось, поэтому я шла дальше, потом это «Кэс» повторилось, но чуть более громко, навязчиво и с желанием, наверное, поговорить. Обернувшись, я смогла лицезреть бегущего ко мне Матуя. Каштановые кудри разлохматились из-за порывов ветра, глаза сощурились из-за солнца, а рука поднялась вверх и располагающе помахала мне кистью руки, растопырив костлявые длинные пальцы в разные стороны.       — Привет! — крикнула я, остановившись и ожидая, когда брюнет доберётся до меня. - Ты чего так рано? На пары же только к одиннадцати. Или я что-то путаю? — спросил он, уставившись на меня своими выразительными карими глазами, похожими на щенячьи, и немного приподняв левую бровь.       — В поликлинику ходила. А ты чего тут? Я наклонила голову немного вбок и, почувствовав мурашки по коже, скорее всего от утренней раскатывающейся по телу прохлады, спрятала ладони в рукавах кофты.       — Не спалось, и я решил немного прогуляться, чтобы немного восстановиться. Да и тому, кто рано встаёт, Бог подаёт.       — Кто рано встает, тому бог подает? Смотрю, тебя обошли стороной, маешься без дела, а мог бы мне код в питоне написать.       Матуй хмыкнул и продолжил:       — А не много ли чести на себя беру, чтобы Вам коды в питоне писать?       Мои уголки губ приподнялись, и в глазах что-то вспыхнуло, видимо, смесь дофамина и адреналина подскочили. Всегда любила подобные шуточные дебаты. Не могу сказать, что я прямо-таки саркастичная личность, но да, хотелось бы ей казаться.       — Нет, в самый раз чести для тебя. Я, кстати, серьёзно. Как эту задачу из домашки через питон решить?       — Она же вроде необязательная была. Препод специально сказал попробовать решить задачу повышенной сложности, чисто чтобы мы попробовали, если не получится, значит, не получится, и на паре сегодняшней будет разбор этого задания, — Матуй глянул на меня как-то вопросительно, что ли, говоря лицом «А ты не знала что ли?». -— Кстати, спросить хотел, почему у тебя лицо заплаканное? Если очень личное, можешь не говорить, но я, если что-то случилось, могу помочь решить проблему.       Я вздрогнула на слове «заплаканное». На самом деле не слишком хочется просвещать Матуя в свои проблемы, но слова, пока что непонятые, так и просят о вылазке наружу и явно чересчур хотят быть услышанными. Мысли снова смешались в кучу, Матвей просто ждал и смотрел на меня, а эмоции (мои предатели), не зная, как вылезти, всего-навсего решили затопить моё лицо слезами и выйти вместе с ними. Я. Просто. Заплакала.       — Вопрос был триггерным и очень личным, да?       Я всхлипнула, и слёзы с новым напором полились по моим щекам и начали бежать наперегонки по моей шее, заползая под ворот кофты.       Матвей молча приблизился и спросил:       — Знаю, что многим нужно немного поплакать в объятьях другого человека, чтобы стало легче. Нужно ли это тебе? Мне и так легко. Настолько, что хочется реветь и реветь.       — Да, — это было единственное, что смогла выдавить я между шмыганием и слезами.              Брюнет раскинул руки в стороны, а я подошла и уткнулась носом куда-то в район между шеей и плечом. Он положил руки мне на спину и постукивал по ней указательным пальцем, через мгновение левая рука упала мне на голову, и пальцы, с чётко виднеющимися сухожилиями, начали перебирать и гладить мои волосы. Мне так нравится, что он сначала думает, потом уже говорит и делает. Я считаю, что это одна из самых привлекательных черт у всех людей. Ведь необдуманные, спонтанные решения зачастую становятся ошибками. Нельзя, не соображая заранее, что-то сказать или сделать, буквы и действия, вылетающие изо рта и создаваемые телом, могут стать последними в общении между двумя людьми (окончание общения это или убийство, думайте сами).       Рыдая и не понимая себя в объятиях, я приметила потрясающий аромат парфюма, исходящий от Матуя. Какой-то терпкий, с нотками чего-то остро-сладкого.       Объятия были крепкие, нежные, безопасные. Я прижалась к его плечу, позволяя слезам течь свободно, без стыда и страха. Хотя боль не исчезла, она стала чуть более легче переносимой. Это не могло не радовать. Он не говорил ничего, явно понимая, что это сейчас не нужно Он просто стоял рядом и ждал, когда моё моральное состояние станет лучше. Божечки… Что ж я творю-то… Через секунду после этой мысли меня как будто током шандарахнуло, и я отстранилась, вытерла щёки рукавом и взглянула на Матвея. В его глазах не было жалости — только искреннее участие и спокойствие, которое я пыталась найти в Агнии, в себе, в коте, да где угодно, а нашлось оно в Матуе.       — Спасибо, — выдохнула я, пытаясь улыбнуться. — Просто иногда эмоций слишком много, и им нужно выйти наружу со слезами.              Он кивнул и улыбнулся в ответ лёгкой, поддерживающей улыбкой. Он стеснялся, это было заметно. А уши-то покраснели. Брюнет опустил взгляд куда-то под ноги, затем перевёл взгляд на свою футболку и поднял бровь.       — Теперь отстирывать футболку придётся от воды, солей и хлорида натрия, — Матвей скривил лицо и смешно наморщил нос. Я закатила глаза и внутренне хмыкнула от его выражения лица.       — Матуй, ты обалдел что ли? Сам же предложил прорыдаться.       — Мне что-то не нравится рифма, которую можно подобрать к новому прозвищу, — хитро улыбнулся он и взлохматил себе кудри, над которыми уже и так от души поиздевался ветер.       — Тогда тем более буду тебя им бесить, — засмеялась я.       Когда в голову закралось это Матвеевское название, я даже и не подумала про легко подбираемую к нему непечатную рифму.       — Так, ладно, с прозвищем проехали, называй, как хочешь, меня это не заденет. Я опять хочу спросить, так из-за чего всё-таки ты плакала? Аура дня не понравилась? — приподнял уголки губ брюнет и снова пристально начал разглядывать на меня своими щенячьими карими глазами.       Я легонько стукнула молодого человека по плечу, в которое пару минут назад я судорожно рыдала.       — Матуй, да ты и впрямь какой-то... — хотела я произнести нечто неприятное и нуждающееся в цензуре, но резко замолчала на секунду и закончила: — полудурок.       Матвей рассмеялся и посерьёзнел:       — Без шуток, я хочу понимать, что с нашей старостой случилось.       Брюнет замолчал на несколько мгновений, а затем добавил:       — А то кто же будет помогать разгребать косяки группы?       Я сотый раз за последние минут пять улыбнулась.       — Тебе действительно интересно или спрашиваешь чисто ради приличия?       — Я разве похож на приличного человека? Рассказывай давай.       Я внутренне содрогнулась, не думалось мне, что он действительно искренен, а не просто вежлив.       — Мне рак сердца диагностировали, а как дело дошло до «лечить», послали приличными словами.       Я зыркнула на Матвея: он стоял, опустив вниз руки, выпучив глаза, забыв закрыть рот и подняв обе брови в недоумении. Его кадык дёрнулся, а губы затряслись, не в силах сказать ни слова.       — Ты серьёзно сейчас? — рот Матуя преобразовался в одну тонкую линию, а пальцы рук начали отрывать друг от друга кусочки кожи возле ногтей.       — Абсолютно, — не совсем поняла его реакцию я.       Клянусь межрёберным котом, Матвей бы зарыдал, если бы я не стояла прямо перед ним.       Он глянул на экран мобильника, сказав, что ему уже пора, наскоро попрощался со мной и смылся в неизвестном направлении.       Теперь мне тем более ничего не понятно.       Я осталась стоять на тротуаре, наблюдая, как Матуй быстро удаляется, скрываясь за углом. Всё-таки рифма к прозвищу подходит. В следующий раз ею его и назову.       В груди разливалось странное, горькое ощущение — смесь одиночества и непонимания. Почему именно сейчас, когда я, наконец, позволила кому-то приоткрыть дверь в свой внутренний мир, человек, получивший доступ, так просто и резко ушёл? Что я сделала не так? Или не сделала вообще?       Ветер играет с моими волосами, перебирая их и принося запахи города — тёплый асфальт, цветущие каштаны, гул машин, тополиный пух, звон ароматов цветочных культур. Всё это кажется таким далёким и недосягаемым отчего-то.       Я медленно перебираю ступнями асфальт, идя в свою однушку, чувствуя, как шаги начинают отдаваться внутри меня пустотой. В голове мелькают недоумение и молчание Матуя. Мне стало больно. Нет, не из-за диагноза, а из-за замалчивания чего-то важного.       Я доковыляла до квартиры-однушки и, провернув до щёлка ключ в замочной скважине, оперлась спиной на серую стену в коридоре, и сползла вниз. Почувствовав резкую, колюще-тянущую боль, я положила голову на свои колени, а руку приложила к начинающему забывать как же биться сердцу. Вдох показался тяжёлым, а выдох — болезненным. В голове закружились мысли о страхе, об одиночестве, о том, как трудно быть понятой, когда ты сама едва понимаешь себя.       Я так и сидела, обхватив голову обеими руками и поглаживая саму себя по волосам. Голова гудит, я представила, будто мне на голову надели кастрюлю и начали стучать ложками и поварешками. Мысли с эмоциями начали путаться, заматываясь в один большой, неразвязываемый и нечленораздельный огромный колтун.       Голова резко стала подозрительно невесомой, а слёзы прекратили поливать белый кафель. Межрёберный кот начал меня щекотать, и на смену прошлым ощущениям пришёл смех. Но не счастья или радости. Я, в общем-то, сама не поняла, почему мне резко захотелось смеяться. После этого я закашлялась и поняла, что у меня почему-то появилась одышка и учащалось сердцебиение. Кот постарался. Поганец этакий.       Я зыркнула на время: до начала пары есть ещё два часа. Живот зачем-то начал тарахтеть и ругаться.       «Через полчаса начну собираться», «Надо начать собираться через полчаса», «Потом надо будет поесть», «Надо будет купить молока», «Молоко закончилось», «Я устала, хотя день ещё не начался», «Не кот, а скотина», «Мне осталось всего год или два», «1 и 2», «Поеду на пары». Всё, что меня окружает, натворило полнейший бардак в моей голове.

***

      Сидя на кровати, Кассандра просто следила за стрелкой часов, сравнивала циферки и меняла их местами:       «2, 1, 1 и 2, 2 и 1, 1, 2». Ничтожно мало. Даже дельфины способны прожить дольше. Странное это осознание.       Стрелки на часах приказали идти на остановку и ждать автобус. Девушка наскоро собралась и, заперев дверь, вылезла из подъезда. Как ни странно, голова стала абсолютно невесомой и пустой. Мысли куда-то улетели вслед за голубями, пытающимися найти новые электрические провода, чтобы посидеть. «Ну хоть что-то хорошее за этот день», — подумалось Кассандре.       Так девушка и добралась до остановки.

***

      Солнце уже вовсю начало освещать город. Его лучи разлетаются во все стороны, прыгают по крышам, засыпают на панелях антенн, копошатся на детских площадках, преподнося в дар малышне веснушки, катаются на автобусах.       Так и на автобусе №42, на крыше, вальяжно восседали лучи, заодно нагревая салон.       Я поднялась вверх по нескольким ступенькам и оказалась в забитом людьми, небольшом пространстве на колёсиках. Заприметив свободное место, пошла в его сторону — в самый конец. Когда мной была пройдена пара шажков, колодки автобуса резко завизжали, и махина колёсистая резко остановилась. В этот момент меня кто-то резко вжался в мою спину, и послышался гневный возглас водителя: «Вот же гад, кто ж так водит-то?!».       — Девушка, я случайно на вас свалился, простите, пожалуйста, меня, криво-косоногого.       Я повернулась, на меня сначала с удивлением и страхом, а потом с облегчением зыркнул Матвей.       — Привет! — очень жизнерадостно протянул он.       — Объяснишь свою реакцию на мой диагноз чем-нибудь?       Да, мне было чертовски любопытно, из-за чего он воспринял всё именно так, то есть непонятно для меня.       — Ни привет, ни здрасте. А нет привета, значит, нет ответа, — прищурился брюнет. Да он насмехаться надо мной что ли?!       — Привет, — сухо поздоровалась я.       — Ответишь, из-за чего такая реакция была? — прищурилась я и недобро, а ещё пристально начала глядеть прямо ему в глаза.       — Не хочу, — издевается молодой человек надо мной.       — Так это был не вопрос, — подняла левую бровь я и начала наблюдать за смешанной реакцией парня.       — Я не хочу отвечать, — попытался обозначить личные границы он.       Мои глаза сами собой закатились и прикатились из-за того, что мне надоело вести наиглупейшие недодебаты посреди автобуса.       — Ты можешь не отвечать, но знай, что когда где-нибудь накосячишь, я прикрывать перед деканатом, как остальных, тебя не собираюсь.       Я развернулась и пошла в сторону свободного места. Пока разглагольствовала с Матуем, ноги затекли.       — Ну подожди. Ты действительно хочешь знать?       Молодой человек добрался до сиденья, которое заняла я, и встал возле, бросая неуверенные взгляды на меня, скорее всего, раздумывая, стоит рассказать или нет.       «Там действительно что-то личное? Мог бы среагировать по-другому, и я бы не стала выпытывать правду. А вдруг он там что-то лишнего додумал, вот же полудурок».       Брюнет мялся и периодически на меня посматривал своими карими выразительными щенячьими глазами.       «Всё-таки рожа у него ничего такая», — подумалось мне, и я сразу отогнала эту мысль.       — Да. Я хочу знать причину, по которой ты так отреагировал. Как минимум потому, что мы будем часто пересекаться и, соответственно, контактировать, а задевать за больное, по крайней мере без причины, я не очень горю желанием.       Поэтому давай, открывай ящик Пандоры.       — У меня мамы не стало год назад из-за того, что врачи говорили: «Мы ничем помочь не можем, у нас нет нужных квалификаций» и так далее, короче, бред несли, маму от рака сердца не спасли. А через полгода я лишился отца. Он из-за горя ушёл в запой и приобрёл цирроз печени. Ну и на этом всё.       Я выпучила глаза, удивляясь тому, что смерть наших отцов буквально одинаковая.

***

      — Я не особо умею поддерживать, но могу сказать, что наших отцов постигла одна и та же участь, — попыталась как-либо поддержать беседу я и сомкнула руки на коленях в замок.       — У него тоже был цирроз печени?       — Не знаю, если честно, знаю только имя, что был нехорошим человеком был и спился через два года после того, как ушёл в новую семью. Я не считаю это прям личной информацией, поэтому и делюсь.       Я посмотрела на Матуя и увидела, как его глаза округлились.       — Подожди, полтора года говоришь?       «Следующая остановка: Университет имени Ленца», — прозвучал женский роботизированный голос.       — Давай выйдем из автобуса и договорим, — протороторила я и потянула Матвея за рукав спортивной серой кофты на молнии к выходу. Мы протиснулись между бабульками, которые для чего-то встают в такую рань и едут чёрт знает куда. Наверное, вопрос «Да куда ж им всем нужно так рано?» проскакивал у всех, к сожалению, пока ответа дать не могу, сама ещё не нашла его.       Спустившись с нескольких лесенок на тротуар и начав плестись в сторону универа, мы снова заговорили:       — На чём мы там остановились? — спросила я и сощурилась от солнца, которое, похоже, решило ослепить всех, кто находился на улице.       — У тебя как отца звали? — спросил брюнет и как-то странно покосился на меня.       — Никита, — не поняв, к чему такой вопрос, произнесла я.       — А отчество и фамилия? — мне показалось, что глаза Матуя сейчас в буквальном смысле вывалятся из глазниц.       — Ферзёв Никита Олегович. Кстати, для чего такая информация тебе? Хочешь сказать, что знал его? — хмыкнула я, поправив лямку рюкзака, которая так и норовит съехать с моего плеча.       — Обалдеть, — лицо брюнета поехало от удивления, а парень только и смог выдавить 8 букв.       — Чего такое? Знал что ли? — не соображала до сих пор я.       — Не просто знал, я прожил с ним эти два года.       — Да ну быть не может. Серьёзно? Ты Ферзёв тоже что ли?       — Да, я серьёзно. А по поводу фамилии — нет. Я не менял фамилию и не воспринимал твоего отца, как своего. Да и не нравился он мне.       — В этом я солидарна, отец из него никакущий. Он просто моральный урод.       — Не сказал бы так о нём полностью, он действительно любил мою мать.       На этом моменте я аж обалдела. Он способен кого-то любить?       Придержите-ка мои лабутены, обладательницей которых я не являюсь.       — Мы точно говорим об одном и том же человеке? — переспросила я, не веря своим ушам.       Матвей усмехнулся и пожал плечами:       — Видимо, у каждого своя правда. Для меня он был просто частью прошлого, а для тебя — кошмаром наяву.       Я фыркнула:       — Живой кошмар — это мягко сказано. Если б он любил мою маму, он бы не смылся к твоей.       — Да, смылся как подлец, — согласился он. — Но любовь бывает разной. Иногда она больно ранит. Может, твоя мама тоже была не такой уж и идеальной. Ну хотя, будь она такой же, как и отец, у неё не было бы такой хорошенькой дочки.       Я смутилась, не знаю, как отреагировать на слово «хорошенькой», поэтому спросила:       — В каком смысле прозвучало «хорошенькая»?       — В смысле характер у тебя нормальный вроде, — хитро улыбнулся брюнет, потом дополнил: — А ты что подумала? — хмыкнул Матвей.       — Да ничего, просто смутило это «хорошенькая».       Наши ступни перебирают асфальт, никуда не торопясь, и солнце слепит глаза, заставляя щуриться. Матвей вдруг остановился и с хитрой ухмылкой сказал:       — Кстати, ты в курсе, что у тебя в руках до сих пор находится рукав моей кофты?       Я посмотрела на руку и издала пару нервных смешков, а потом всё-таки отпустила серый рукав.       — Я даже не заметила.       Скорее всего, было видно, как мои уши решили покраснеть от стыда.       Мы продолжили путь, болтая о мелочах, которые вдруг казались важнее всего происходящего. Даже забыли о том, что до пары осталось меньше пяти минут.       Увидев часы на наружной стороне стены, я и Матвей ужаснулись. Две минуты. Не говоря ни слова, мы со всех ног ломанулись в сторону аудитории. Опаздывать не очень-то хочется. Забежав в пространство с многочисленными партами и стульями, стоящими лесенкой сверху вниз, я плюхнулась за первую попавшуюся парту и поняла, что мы не припозднились: в запасе было целых тридцать секунд, а препод ещё не явился.       Не рассчитав силу, Матвей чересчур громко хлопнул дверью, чем вызвал моментально осыпавшиеся на него недовольные взгляды одногруппников. Затем он направился в мою сторону и уместился возле, бросив рюкзак в проход, до этого достав тетрадь и ручку.       Сразу после этого в аудиторию явился лектор.       Пара прошла довольно быстро. Преподаватель говорил что-то важное по теме, но мой разум был рассеян — мысли метались между разговором с Матвеем, стуком сердца и тревогой, которая постепенно нарастала внутри. Матуй сидел рядом, спокойно записывая что-то в тетрадь, время от времени бросая на меня взгляды, по моим ощущениям, чувствуя некоторое напряжение.       Когда прозвучал звонок на перемену, я вздохнула с облегчением — хоть на несколько минут можно было отложить учебу и просто побыть здесь и сейчас. Мы остались за партой, прекрасный соседушка достал свёрток из фольги, развернул его и начал поедать содержимое — бутерброд, — а я уставилась в окно, пытаясь унять нарастающую тянуще-скрючивающую боль в груди. Вот же паразит мой межрёберный кот.       Так мы и сидели до того момента, пока к нам не подошла Милена — наша одногруппница, с жжёным блондинистыми длинными прямыми волосами, нарощенными ресницами, больше напоминающими паучьи лапки, с ногтями больше, чем вся моя рука, в чёрном топе на бретельках, в укороченном пиджаке того же цвета и какой-то чересчур короткой юбке, из-под которой торчали какие-то белые тканевые штуки, скорее всего, являющиеся выворотом карманов — по моим воспоминаниям, она перевстречалась с половиной мужского коллектива в нашей группе.       Девушка, к которой я имею небольшую неприязнь, подошла ко мне с Матвеем и уселась на краешек парты, за который мы и сидели. Кокетливо улыбнувшись, она открыла свой рот, а лучше бы этого не делала, — всегда это заканчивается не очень.       Она начала очень увлекательную беседу своим раздражающим тоненьким голосом с каким-то акцентом, в котором при проговаривании буквы «о» откуда-то появлялся отзвук «ы», а шипящие каким-то образом тянулись:       — А вы что, специально оделись в парные кофты? Серенькие такие, на замочке, с капюшоном, прям как будто вы пара настоящая.       Она ещё раз наигранно приподняла уголки губ и захлопала своими длиннющими ресницами, глядя на сидящего возле меня.       Я усмехнулась и повернулась к брюнету, аж подавившемуся своим бутербродом от такого заявления:       — Вот видишь, Матуй, даже она заметила, что у нас кофты серые, — сказала я с едкой усмешкой, — хотя, судя по её тону, для неё главное не наши парные кофты, а то, что ни одна ненормальная девушка с тобой ещё не связалась — проговорила я, намекая на то, что ей компания сидящего возле меня не светит.       — А ты какая тогда? — хитро посмотрел на меня брюнет, сощурив глаза.       Моя левая бровь решила, что это верх наглости, и взлетела выше обычного положения.       — Самая обалденная, — проговорила я, поведя плечиком, потом добавила: — Я даже не знаю, кто мне завидует, свет мой зеркальце, скажи да всю правду доложи. Это к тому, что у нормальных девушек нормальная самооценка. А вот у ненормальных — не знаю.       Это был намёк на то, что девушка с высоким самомнением не станет бегать за всей мужской половиной коллектива.       Матвей решил вставить свои пять копеек:       — Милен, а ты какая? — спросил он.       — Всмысле? — не поняла крашенная блондинка.       — Ну, нормальная или ненормальная?       Девушка потупила глазки и захлопала своими «паучьими лапками».       Как. Она. Меня. Бесит.       Вот наглядный пример, благодаря кому существует стереотип о тупых блондинках. И я, кстати, тоже являюсь обладательницей светлых волос, но таковыми они являются от природы, а не дешёвой краски. Мы, кстати, единственные блондинки на этом факультете. Одна — натуральная, вторая — крашенная копирка.       — Давай я объясню на понятном для тебя языке, какой вопрос задаёт Матвей, — конечно, сомневаюсь, что она действительно настолько полоумная, но как до неё ещё донести шуточный вопрос. Ну и да, почему бы, когда есть возможность, и не подколоть эту деградантку, поступившую сюда чёрт знает как. Я повысила тональность голоса и начала говорить с таким же акцентом, как и у Милены, стереотипным языком глупых блондинок: — Лапуль, смотри, нормальная — это я, а ты не относишься к этому слою населения, соответственно, ты тогда какая? — я хитренько улыбнулась.       — Ненормальная? — задала вопрос Милена, уточняя либо правильность своих редких мыслей, либо то, к какой группе отношусь я.       — Если ты про себя, ответ верный.       Вообще, я бы не начала сейчас проявлять инициативу в таком незамысловатом общении, если бы эта крашеная не подпортила мне репутацию в глазах женской половины коллектива, пустив не самые приятные слухи, а это просто ужасно.       — Дура, — топнула длинным красненьким каблучком Милена, развернулась и ушла. Обиделась бедная-несчастная.       Матвей выпучил глаза и повернулся ко мне, захлопав ими. В них читалось: «Ого, а я думал, что она только бессмысленные вопросы задавать умеет».       Я лишь кивнула головой.       В момент я почувствовала резкое, острое жжение в груди, будто кто-то сжал её железным обручем. Дыхание стало прерывистым, тяжёлым и неприятно отдающимся в рёбрах. Сердце забилось учащённо, ритм сбился, и появилась невыносимая стянутость. Кот начал меня душить, обтачивать свои и без того острые когти и шипеть.       Я схватилась за край стола, пытаясь найти опору, но паника начала нарастать. Голова закружилась, появилось ощущение, будто пространство вокруг меня расплывается, а звуки становятся глухими и далекими.       — Кэс, ты в порядке? — спросил он, голос стал серьёзным, с нотками волнения.       Я попыталась улыбнуться и ответить «да», но это было трудно. С каждым вдохом боль усиливалась, и страх, что это что-то серьёзное, сжимал горло. Внутри какие-то неведомые иголочки втыкались ко мне во внутренности и явно хотели проткнуть их.       — Мне... просто тяжело дышать, — выдавила я сквозь зубы.       Матвей тут же встал, подхватил меня под руку и помог подняться. Лицо его было серьёзным и сосредоточенным, без тени привычной шутливости.       — Пойдём, сходим до медпункта, — сказал он, уверенно ведя меня к двери, до этого крикнув кому-то из одногруппников, чтобы передали профессору, что он повёл старосту к медику.       С каждым шагом становилось всё труднее дышать, и я чувствовала, как голова начинает кружиться. Матвей крепко держал меня, боясь, что я упаду. Выйдя из аудитории, мы направились на первый этаж, где располагается медпункт, всего-навсего шесть пролётов спуститься нужно.       Идти не получалось, и мы остановились возле открытого окна, находящегося возле лестницы. Я оперлась о подоконник, пытаясь восстановить дыхание. Матвей стоял рядом молча, но его присутствие давало мне ощущение поддержки. Боль в груди то усиливалась, то немного отпускала, кот испытывал меня на прочность.       — Симптомы рака? — спросил Матвей тихо, когда моё дыхание немного выровнялось.       — Да, — прозвучало лаконичное и полузабытое.       В этот момент я поняла, что Матвей — не просто случайный знакомый или шутливый одногруппник. Он настоящий друг, который готов поддержать в трудную минуту. И я решила довериться ему, хотя бы немного.       — Мне нужно к врачу, — тихо сказала я, боясь, что кот снова решит внезапно напасть на меня.       Матвей кивнул, видимо, ожидая этих слов.       — Я закажу такси и поеду с тобой.       — Без проблем, — ответила я.       Кот на время отстал от меня, и его присутствие стало ощущаться не так сильно, но Матуй всё равно продолжил держать меня под руку, видимо, проникся эмпатией ко мне, сомневаюсь, что на это были другие причины.       Добравшись до первого этажа, мы вышли на улицу, на свежий воздух, а то вдруг кот решит меня от духоты в обморок опрокинуть.       Матвей тут же вызвал такси, и мы стали ждать молча, погружённые в свои мысли.       В ожидании время тянулось мучительно медленно.       Когда такси подъехало, Матвей помог мне сесть в машину, и мы поехали в клинику. Дорога казалась долгой и утомительной, и я почти всё время молчала, прижавшись лбом к окну, пытаясь унять тревогу.       Скоро я потеряю себя, но будет ли это большим упущением? Не так страшно разлагаться, зная, что никто и ничто тебя не держит на Земле. Если исчезнет человек, которого пытались удержать его близкие, то потеря будет значимой, обидной, слёзной, но смерть обычной девушки, не хорошей и не плохой, без семьи, без любимого человека, без питомца, который испытывал бы хоть что-то, будет тихой, незаметной и не особо грустной. Никто даже бросить две гвоздики в могилку не придёт.       — Приехали, — раздалось с переднего сиденья.       Матвей, сидящий возле меня сзади, открыл дверь машины и протянул мне руку, дабы мне было проще. «Приятный жест. Всё-таки женщина, которая увела у моей мамы мужа, не настолько ужасна, как я думала, раз смогла вырастить вполне хорошего парня», — отметила про себя я.       Выйдя из такси, мы направились ко входу в провонявшую хлоркой «коллекцию болячек». Возле самой двери я поняла, что Матвей до сих пор держал мою ладонь, начиная с момента, когда он подал руку, чтобы помочь выйти из машины.       — Ты в курсе, что до сих пор держишь мою руку? — моя бровь неосознанно поднялась.       Матвей покраснел и тут же отпустил мою руку, в этот момент явно думая, что же ответить.       — А вдруг ты тут в обморок опрокинешься? — с ехидным выражением лица и таким же тоном произнёс брюнет.       Я закатила глаза и съязвила:       — Да, действительно, без твоей поддержки я бы точно сейчас рассыпалась на фотоны прямо у входа в эту обитель скорби. Спасибо, что спас.       — Не за что, — хохотнул Матвей, но мою руку не отпустил.       Ладно, пусть держит, не пропадать же таким рукам, да и у Матуя ладони приятные, тёплые и мягкие.       Мы зашли в коридор, отгороженный прозрачными стенками и белой открытой дверью, взяли из белого дырявого пластикового ведра, висящего на стене, бахилы и прошли в обитель зла.       Очередь к онкологу тянется медленно, даже слишком. Каждый взгляд, брошенный на нас, казался полным сочувствия и любопытства. Я старалась не обращать внимания, но с каждой секундой становится всё тревожнее. Ужасное состояние, когда по внутренностям бегут мурашки и неприятный холодок раскатывается по всему телу. А впридачу к этим ощущениям кот кропотливо обтачивает сердце когтями, оставляя после себя кровоточащие царапины, и болезненно пересчитывает рёбра, цепляясь остриём и пытаясь выдрать их с корнями.       Время от времени я замечала, как Матвей украдкой смотрит на меня, и в его глазах видела ту же тревогу и непонимание, что и во мне. Но он не задаёт лишних вопросов, а просто находится рядом, и этого больше чем достаточно. Иногда молчание может сказать больше, чем речь.       — Ферзёва Кассандра, проходите, — послышался незнакомый строгий женский голос.       Естественно, я его ещё не слышала, ведь было принято решение поехать в другую поликлинику, раз в той, что недалеко от моего дома, помощи дождаться не получилось.       Я поднялась на ноги и направилась в кабинет, оставив Матуя сидеть в коридоре.       Кабинет оказался небольшим и светлым, с белыми стенами и минималистичной обстановкой. За столом сидела женщина средних лет, с аккуратно собранными в низкий пучок волосами и строгим выражением лица. На ней надет халат, а на столе лежит папка с моими анализами.       — Присаживайтесь, — сказала она, указывая на стул напротив стола.       Твёрдый голос с звучащим желанием помочь.       Я села, стараясь сохранять спокойствие, хотя колени дрожали, как осиновый лист.       Анна Николаевна — так было написано на бейджике, прикреплённом к халату, — внимательно изучала мои анализы на протяжении минут семи, а затем подняла взгляд и посмотрела мне в глаза.       — Вы знаете о своём диагнозе? — спросила она.       — Да. — ответила я. — Рак сердца, третья стадия.       Врач помотала головой.       — У вас четвёртая стадия.       Я удивлённо подняла брови.       — Подождите... Как четвёртая? Мне в поликлинике на Январской улице поставили третью стадию.       — Девушка, здесь явно четвёртая. На третьей стадии данные совершенно другие.       — Сколько мне осталось? Сколько живут с четвёртой стадией?       Врач улыбнулась и как-то по-доброму проговорила:       — Не спешите умирать, попробуем продлить вам жизнь.       — Мы можем попробовать химиотерапию, — продолжала врач, — чтобы замедлить рост опухоли и облегчить симптомы. Это не вылечит вас, но может продлить жизнь и улучшить её качество.       Я задумалась. Химиотерапия... Это звучало страшно. Но если это сможет продлить мне жизнь, то я согласна.       Хотя… если так подумать, для чего мне жить? У меня нет того, что я хочу сделать, у меня нет тех, ради кого я бы поборолась с межрёберным котом, в общем-то, смысла существовать, именно это слово сюда подходит, нет.       — Я подумаю над этим и дам вам точный ответ вечером. Кстати, сколько живут люди с 4 стадией?       Женщина посмотрела на меня и вздохнула.       — Если не продлевать жизнь с помощью медицины — от недели до нескольких месяцев. А при условии помощи со стороны врачей — около года или полутора.       — Поняла вас.       Я собиралась вежливо поблагодарить и уйти, но врач протянула мне бумажку с цифрами:       — Если всё же надумаете, позвоните мне по номеру на листочке.       — Хорошо, спасибо, до свидания.       Я поднялась со стула и, развернувшись к двери, на моих глазах проступили слёзы. До боли в коленках несправедливо и до желания лезть на стену страшно. Какой ужас, оказывается, потерять себя. Обычно, когда у людей что-то пропадает, значит, это что-то им вовсе не принадлежало, и в этом случае нужно просто отпустить. А что делать, когда постепенно теряешь себя? Не знаю. Никто не знает, ведь вряд ли кто-либо задумывался об этом, когда терял собственное «я».       «Несколько недель. Одна или две недели. 1, 2. 2 и 1. Страшно. Два и один, один и два. Что мне делать? Тук-тук-тук. Неделя. Или две недели. Тук-тук-тук. Умереть? 1 и 2. Растеряла я года. Тук-тук-тук. Во мне закончилась жизнь, не издам и звук. Кот, ты меня сломал. Тук-тук-тук. Зачем ты мою жизнь забрал? Тук-тук-тук».       — Кэс!! Кэс!! Кэс!! — Матвей трясёт меня за плечи.       — Кэс, ты здесь?! — чуть ли не срывается на крик парень.       Я мотнула головой, и по моим щекам моментально потекли слёзы.       — Я здесь, — только и получилось выдавить.       На лбу парня появились волны, карие глаза стали тревожными и блёклыми, а губы сжались в тонкую нить.       — Ты вышла из кабинета, захлопнула дверь и просто встала! Что случилось, Кэс?! Ты не представляешь, как я испугался, когда ты просто встала и стояла столбом.       — Я... Я... У... у ме... меня...       Говорить не получается, дыхание мешает. Знаете, в таком состоянии находились все, когда были детьми. После того, как очень долго плакал, не получалось членораздельно разговаривать, получалось только заикаться. Сейчас я снова это ощутила. Неприятно.       — Так, понятно. Давай, когда успокоишься, расскажешь, если захочешь, хорошо?       Я кивнула.       — Давай я отвезу тебя домой. Вообще, я очень хочу как-либо поддержать тебя, но у меня есть некоторые незаконченные дела в универе, которые нужно завершить именно сегодня.       Я кивнула.       — Сейчас за нами приедет мой брат. Помнишь, он подвозил тебя уже.       Я снова опрокинула голову вперёд и поставила её в обычное положение.       Больше Матвей не произнёс ни слова, видимо, понял моё состояние и ненадобность словесной помощи сейчас.       Мы вышли из обители болячек и сели в машину. Даже брат-блондин Матуя сидел, прикусив язык.       Так мы и доехали до того адреса, где меня высадили в прошлый раз.       Я спокойно вышла из машины, вспомнила события сегодняшнего дня, и слёзы снова без моего разрешения потекли по щекам. Тёплые, солёные и несправедливые. Перед глазами всё расплылось, ноги стали ватными, а дыхание участилось.       Тук-тук-тук.       Я не помню, как добралась до своей однушки, как скинула с себя обувь и кофту, оставшись в серой майке.       Когда я расположилась на кровати, из моих глаз побежали слёзы. Горько-соленые, щиплющие щёки и непрекращающиеся.

***

      21.05.2025.       Кассандра погибла. Это была не физическая, а всего-навсего моральная смерть. Теоретическая.       Девушка сидела на кровати, положив голову себе на колени, а руку — на сердце, прислушивалась к режущей уши тишине, а затем к своей груди. При каждом вдохе та издавала «кошачье мурлыканье». Девушка мысленно меняла цифры местами, потом опрокидывала свою спину на мягкий матрас и смеялась, хотя хотелось плакать. Её светлые волосы разметались по подушке, а пальцы, начинающие синеть, нервно подёргивались.       «1 и 2. 2 и 1. 1 и 2. 2 или 1. 1 или 2, если повезёт — 3» — бегали нехорошие мысли. Это не просто цифры — это недели.       После переломов рук, пальцев, рёбер, ключицы, растяжений и вывихов Кассандра доковыляла до финального подарка судьбы — рака. Вот так сюрприз.       Странно, страшно и непонятно.       «Рак сердца», — отдавалось удушающим эхом по комнате, побрякиванием возле ушей, дрожью по посиневшим кончикам пальцев и мурлыканием в груди.

***

      Я хочу плакать, но не могу, получается только смеяться. «2, 1, 1 и 2 — растеряла я года, а точнее, месяца, недели и дни». Кот-соглядатай знает, на какие струны надавить, а какие вовсе вырвать, чтобы получилась моя личная мелодия страданий. «Два, один, один и два, Растеряла дни своей жизни я; Всё съехало по кочкам, Сломалось на кусочки, Кот разрушил меня изнутри, грустно И с хрустом меж рёбер, Но как не показать ему слабины?» — играла кошачья песенка под аккомпанемент на нервах.

***

      Капилляры в глазах полопались, превратившись в красную арабскую вязь: даже моргать Кассандре было тяжело.       В зрачках отражалось ровным счётом ничего. Ни радости, ни печали, ни ужаса. Спокойствием это тоже не назвать. Там пусто.       Страшно, когда звёзды не излучают свет, а луна занавешена серыми тучами, ведь становится совсем темно.       Дети страшатся темноты, бегут к родителям за спокойствием и безопасностью. А куда бежать темноволосой девочке с заплаканными глазами, живущей в Кассандре, когда у её оболочки в глазах мрак и тьма? Всё просто — никуда.       «Не буду с ней разговаривать», — подумалось девушке.       Говорят, что перед зеркалом плакать нельзя, но сейчас на это всё равно. Кэс доплелась до раковины, над которой висело круглое зеркало с включённой холодной белой подсветкой, она открыла кран и брызнула холодной водой на свою кожу, сделавшуюся фарфоровой.       «Хочу, чтобы меня похоронили там, где меня никто не увидит. На дне озера вблизи города, например. Чтобы разлагаться где-нибудь возле четырёхгранных лотосов и вьющихся водорослей, чтобы в пустых глазницах поселились жуки плавунцы, в рёбрах начали рассекать водомерки, а ступни придавили камни и стёкла от бутылок».       Умывшись, Кассандра с горем пополам доплелась до постели и, плюхнувшись на неё, просто засмеялась. Не от счастья, разумеется.       Девушка просто ждала чего-то, незнамо чего. А это незнамо что всё не приходило и не приходило.       «Странное ощущение, — царапались мысли, — будто сижу с перерезанным горлом: то ли нужно шею зажимать, то ли перекрашивать всё в красный.       Обидно. Почему Кэс одна? А хотя, не очень добрый и не очень питомец всегда с ней. Грызётся, мурлычет, скребётся.       — Ззз, — прозвучало такое редкое, незнакомое и секундное.       Затем снова раздалось: — Ззз.       «Пчела что ли в окно залетела?» — подумалось светловолосой, а затем голова её повернулась в сторону источника звука — телефон лежал на подоконнике и разрывался от сообщений. «Кому ж я понадобилась в кои-то веки?»       Вставать лень, но любопытство одержало победу, поэтому девушка потянулась к мобильнику и увидела около восьми сообщений от незнакомого номера, имя которого было записано как «Матуй».       «Ого, его величество Матвей соизволил написать, занятно».       Разблокировав телефон, девушкой были прочтены такие сообщения:       «Я пришёл к твоему подъезду»;       «Не переживай, убивать я тебя не собираюсь, ты и сама с этим прекрасно справляешься»;       «Я захотел проверить твоё состояние (и физическое, и моральное)»;       «Даже конфет вкусных купил и апельсинов»;       «Надеюсь, у тебя нет аллергии на цитрусы и сладкое ты любишь»;       «Открой или спустить еду забрать»;       «Кэээээээээс»;       «Ты там хоть живая???».       Пока Кассандра читала эти сообщения, на её лице невольно нарисовалась улыбка.       Даже сил прибавилось как-то.       Поднявшись на ноги, девушка выглянула в окно и только в этот момент с ужасом поняла, что Матвейка притопал не по тому адресу. Оба раза парни подвозили её к дому в соседнем дворе…       «Вот же чехонь вяленая, не мог что ли спросить, куда прийти. Что ж делать-то?»       — Ззз, — ещё раз звякнул мобильник.       На экране высветилось:       «Кэс, чего не отвечаешь?»       Девушка торопливо пробежалась пальцами по клавиатуре, и молодому человеку пришло сообщение со следующим содержанием:       «Я сейчас прибегу, жди».       Кассандра набросила на плечи всё ту же светло-серую зипку и, обуваясь, сообразила, что дома конкретный бардак. «С котом этим ничего не успеваю, ничего не понимаю и всё, всё, всё забываю. Тварь межрёберная, почему ты живёшь со мной, а за коммуналку с продуктами не платишь и в квартире не убираешься?»       Наскоро расстелив плед поверх постельного белья и повыбрасывав мусор с видных мест, Кассандра выбежала на улицу и помчалась в соседний двор. Возле третьего подъезда, на деревянной двери которого лопнуло маленькое стеклянное окошко и выцвели различные листовки с навязчивой рекламой и брошюрки, ждал Матвей — на ногах белые кроссовки, похожи на «Адики», на широких плечах висит чёрная кофта на «собачке» с капюшоном, из-под неё виднеется такого же цвета свободная футболка и всё той же расцветки штаны, в руках красуется не очень-то маленький букет нежно-розовых пионов, а глаза бегают то на экран мобильника, то на цветы.       «Посмотри влево», — написала я ему. Он моментально просмотрел сообщение и начал вертеть головой.       Увидев меня, на его лице показалась улыбка. Правда, на идиотскую какую-то смахивает она, так обычно ментально нездоровые люди в лечебницах мозга лыбятся. Ну ладно, зато он с цветами.

***

      Я стою на улице, солнце не светит, погода ощущается зябкой, я проторчал весь день на подработке и в универе, единственное, что скрашивает настроение, так это приход Кэс.       Чем-то смогла зацепить меня всё-таки. Как — непонятно. Я ни разу ни на кого не заглядывался, а тут прям стал за пару дней зависим от человека. И ведь дело далеко не в привязанности, а в чувствах, отнюдь не дружеских, которые я испытываю к Кассандре. Да, она больна раком, но ведь если она вылечится, то мы будем счастливы вместе? А лечение — не проблема, когда есть деньги, а они-то у меня имеются. Я ведь унаследовал бизнес своего отчима-алкоголика, который максимально нечестным путём прикарманил его. Вообще, если бы не мой рюкзак, чёрт бы его побрал, мы бы и не познакомились вовсе. Если бы я не опоздал на автобус, предшествующий тому, на который я сел, если бы не перепутал время, если бы не сел именно на то место, если бы уместился у окна, а не возле прохода, и этих «если», из-за которых мы бы не познакомились, слишком много. Всё, что ни происходит, — всё к лучшему. Оказывается, правда. А ведь раньше я думал, что так говорят, чтобы не разгребать последствия от содеянного или же не содеянного.       Благо хоть идти недалеко до её дома: всего лишь через один двор от меня располагается квартира Кассандры.       Кэс. Кэс. Кэс. Как же я хочу тебя увидеть. Пока что достаточно просто посмотреть и поговорить о чем-нибудь. Ничего большего мне пока не нужно.       До чего ж я дожил. Стою с телефоном в руках, проверяю, не пришла ли весточка от неё, и посматриваю то на букет, думая, понравится ли он ей, то на экран мобильника, пытаясь дождаться сообщения.       «Посмотри влево», — появляется уведомление. Я повернул голову и обвёл взглядом улицу. Тотчас увидев Кассандру, я захотел улыбнуться в знак, потому что рад её видеть. Конечно, корявая улыбка получилась, но, я думаю, это не уж и страшно. Наверное.       Кэс помахала своей изящной тонкой кистью руки, я выполнил ответное действие и двинулся ей навстречу.       Она, как всегда, выглядела одновременно хрупкой и сильной. Хотелось просто подойти и обнять, но я сдержался, помня о границах.       — Привет, — проговорила она, подходя ближе.       — Привет! — произнёс я, улыбаясь.       — Что это за букет? Неужели подкуп, чтобы перед преподами и деканом прикрыла? — хмыкнула Кассандра.       Я усмехнулся.       — Это тебе. В честь моего хорошего настроения.       Она приняла букет с лёгкой улыбкой, и я заметил, как её глаза на мгновение стали теплее.       — Спасибо, очень приятно, что ты решил прийти к моему дому с цветами. Только вот… ты не туда пришёл.       Я нахмурился.       — В смысле? Разве ты не живёшь в этом доме? Мы с Эриком два раза тебя привозили по этому адресу. Или мне память изменяет?       — Если серьезно, то реальный адрес я не даю в целях безопасности, — повела Кассандра плечиком.       — Умно.       — Я живу в соседнем дворе, — произнесла девушка и захлопала ресницами.       Какие ж у неё глаза прекрасные. Такие голубые… прям как бездонный океан с рыбками, дельфинами, подводными пещерами и тайнами…       Я опешил.       — Да ладно! Получается, мы чуть ли не соседи?       — В смысле, — не совсем поняла Кассандра.       Возле нас пронеслась красная машина, в которой из-за лобового стекла на нас зыркнул Эрик и подмигнул мне. Уж очень интересно, судя по всему, ему, как пройдёт наша встреча с Кассандрой.       Я не придал этому значения.       — Ну вот так. Я живу на Менделеевской, 6/3а в семьдесят седьмой квартире. На 7 этаже. В третьем подъезде.       — Знаешь, что самое непонятное мне? Как мы ни разу не пересеклись, если мы живём в соседних подъездах?       Вот так иногда бывает. Живёшь себе спокойно и даже не подозреваешь, что люди, сыгравшие значимую роль в твоей жизни, были прямо у тебя под носом.       Мои глаза стали по пять копеек и чуть ли не выкатились из глазниц на серый шершавый тротуар.       Моему удивлению не было предела.       — Серьёзно?! Ты в каком?       Кэс усмехнулась.       — Во втором.       — Обалдеть! — воскликнул я.       — Получается, мы действительно практически соседи! Надо будет как-нибудь организовать экскурсию по нашим хоромам. Ты — по своим, я — по своим.       Начало темнеть, на улицах решили поселиться сумерки, решил капать небольшой дождик. Все спешат домой с работы и учёбы, машины проносятся с бешеной скоростью, детей, крича из окон, зазывают домой родители, ведь уже восемь часов вечера, и детское время закончилось.       Мы неторопливо идём в сторону квартиры Кассандры.       За открывшейся дверь я сразу почувствовал уют и какую-то домашнюю атмосферу.       — Проходи, — пригласила Кэс.       — Сейчас чаёк организуем, — проговорила девушка, разуваясь и попутно показывая мне, куда можно повесить кофту.       — Тебе крепкой или слабой заварки? А может, тебе какой-нибудь более крепкий напиток? Хотя я не пью, и алкашки у меня нет. У меня как раз есть… Хм. Ничего нет к чаю, — думая, чем меня угостить, девушка нашла вазу, налила в неё воды и поставила букет пионов.       Я достал из рюкзака коробку «Птичьего молока» и усмехнулся.       — А вот и то, с чем мы будем пить чай, — проговорила Кэс.       Сняв обувь и повесив кофту на крючок в прихожей, я прошёл на кухню и лицезрел Кассандру, старательно заваривающую чай. Настолько, что, поправляя цветы, она совершенно забыла о том, что в кружках на кухонном столе лежат пакетики с заваркой в кипятке и, судя по всему, задумывавшийся чай стал полноценной заваркой.       — Кэс, у тебя там вместо чая уже две полные кружки заварки.       — Ёмае! Ну ничего, сейчас отолью заварку в раковину и долью воды в кружки.       — Давай помогу, — произнёс я и взял в руки чашки.       Превратив заварку в чай, мы устроились на кухне за небольшим столом. Мы начали болтать обо всём и ни о чём, закусывая конфетами — молочное суфле, покрытое тёмным шоколадом, на коричневых фантиках которого грациозно плывут два лебедя.       Идиллия. Идиллия, которую прервал звонок в дверь.       — Я никого не ждала. Матуй, я отойду на пару секунд.       Я кивнул.       Через мгновение из-за стены высовывается личико Кассандры. Её голубые глаза устремлены на меня, и девушка с ужасом и радостью одновременно шепчет:       — Это бабушка! Видимо, решила проведать меня.       У меня не осталось никого из родственников, кроме мамы и её мамы. Вот такая бывает участь, но жить можно. Точнее, просто свыкнуться.       Я опешил. Знакомство с кем-то из семьи Кассандры? Сейчас? Да ну! Не так я его себе представлял.       — Ну что, знакомимся? — спросил я с сарказмом.       — Нет! — воскликнула Кэс. — Слишком рано! Ты же сам понимаешь.       Я поднялся со стула и облегчённо вздохнул. Наши мысли совпали. Это радовало.       — И что делать? Куда прятаться? — спросил я.       Назойливые звонки в дверь не прекращались, и плюсом к ним добавились возгласы: «Кээээс, это я — бабушка. Ты дома??!!»       Кассандра задумалась.       — Нет, там видно будет. Хотя… знаешь, мне кажется, тебе будет проще вылезти в окно.       — Вылезти в окно? Ты серьезно? — поднял брови я.       — Да. Квартира ведь на втором этаже, да и возле окна в мою спальню водосточная труба, соответственно, рожа твоя не познакомится с асфальтом, даже если очень сильно захочет, — ответила она, а я поднял бровь.       — Вон там находится моя спальня, — девушка указала рукой на закрытую дверь. — Иди туда, открой окно и вылези из него.       Девушка вздохнула и добавила:       — А я пойду открывать бабушке, а то она сама дверь такими темпами с петель снимет.       Кэс встала и направилась к двери, а я, забрав уличную обувь, как полный идиот, ретировался в спальню в предвкушении акробатического этюда с вылезанием из окна второго этажа.       «Хоть бы не свалился. Хоть бы лицо с асфальтом не познакомились. Да и не только лицо, я весь не очень-то и планировал знакомиться с тротуаром настолько близко».       Закрыв дверь, я услышал: «Кассандрик, любимая, как я по тебе соскучилась!!» — очень приятный голос, явно принадлежащий неплохой женщине, но даже с этим фактором я не горю желанием знакомиться с бабушкой Кассандры конкретно сейчас.       Я понял, что действовать нужно быстро и бесшумно. Открыв окно, я перекрестился, чтобы не упасть, и залез на белый подоконник. Сидя на нём ногами на улицу, я снял носки, так, думаю, удобнее будет спускаться, положил их в карман, шнурки кроссовок взял в зубы, чтобы спустить и их, и заприметил водосточную трубу. Выглядит прочной. Переставив руки на подоконнике, я развернулся спиной к улице, лицом к комнате, ухватился за трубу из оцинкованной стали со слоем полимерного покрытия и прикрыл окно.       «Она ещё и мокрая, дай бог не поскользнусь. Знакомство с асфальтом будет похуже, чем с бабушкой».       Только я осмотрелся и собирался спускаться, как услышал звук открывающегося соседствующего со спальней Кэс окна. Видимо, кухонное. Ну всё, приплыли.       Пожалуйста, пусть бы это была Кассандра.       Окно распахнулось. Сначала я услышал: «Дай-ка на вид из твоей однушки взгляну, Кассандрик».       «Кассандрик… А что, милое прозвище», — подумалось мне.       Тут-то я понял, что ещё могу успеть спуститься и убежать.              Только я начал катиться вниз, как из всё того же окна раздался возглас:       — Боже мой!       — Бабушка, это… — начала было Кэс, но женщина уже смотрела прям на меня.       Ну в общем-то я бы тоже удивился, если б из окна спальни моей внучки, расположенной прямо возле кухонного, вылезал некий тип в спортивной кофте с огромным рюкзаком за спиной и кроссовками в зубах.       Лицо бабушки Кэс вытянулось от удивления.       — Кассандра, это что такое? — спросила она, глядя на меня с недоумением. — У тебя тут… акробаты с кроссовками в зубах из окон выпрыгивают.       Я понял, что вляпался по полной программе. Похоже, это знакомство с членом семьи Кэс я запомню на очень долгое время.             — Бабушка, знакомься. Это Матвей — мой одногруппник и по совместительству друг… Смысла спускаться дальше я уже не видел, поэтому, не сдвигаясь с места, крикнул «Здрасте» и улыбнулся.

***

      — Я никого не ждала. Матуй, я отойду на пару секунд.       Брюнет кивнул.       Я беззвучно подошла к двери и посмотрела в глазок. Каково было моё удивление, когда там на меня смотрела бабушка. Я сначала очень сильно обрадовалась, и руки мои уже тянулись к дверной скважине с ключом, как внезапно я вспомнила о существовании Матвея в моей однушке.       «А со знакомством всё же лучше повременить. Нет, безусловно, Матвейка хорошенький, но для знакомства с моей бабушкой действительно рановато».       Я выглянула из-за стены и прошептала:       — Это бабушка! Мы с ней порядка двух лет не виделись, видимо, навестить захотела.       — Ну что, знакомимся? — спросил брюнет с сарказмом.       — Нет! — воскликнула я.       — Слишком рано! Ты же сам понимаешь.       — И что делать? Куда прятаться? — спросил он.       Назойливые звонки в дверь не прекращались, и плюсом к ним добавились возгласы: «Кээээс, это я — бабушка. Ты дома??!!»       Я на секунду задумалась. В шкаф — не вариант, во всех фильмах и книгах, если парня прячут в шкаф, он палится, под кровать — тоже не вариант, ещё испугается паучка какого-нибудь и завизжит. Хмм… Куда?       Я подумала поставить его на подоконник и завесить шторами, но сказала:       — Нет, там видно будет. Хотя… знаешь, мне кажется, тебе будет проще вылезти в окно.       На самом деле, ему действительно проще всего выпорхнуть из окна и улететь к себе домой.       —Вылезти в окно? Ты серьезно? — поднял брови Матуй.       Видимо, эта затея ему не очень-то нравится.       — Да. Квартира ведь на втором этаже, да и возле окна в мою спальню водосточная труба, соответственно, рожа твоя не познакомится с асфальтом, даже если очень сильно захочет, — ответила я, а Матуй поднял левую бровь.       — Вон там находится моя спальня, — я указала рукой на закрытую дверь. — Иди туда, открой окно и вылези из него.       Я вздохнула и добавила:       — А я пойду открывать, а то старушка сама дверь такими темпами с петель снимет.       Я встала и направилась к двери, а Матвей в мою спальню, забрав уличную обувь. Я дождалась, когда дверь в комнату захлопнется, и повернула ключ.       — Бабушка!!! Я так ждала, когда же ты меня навестишь!       — Кассандрик, любимая, как я по тебе соскучилась!! Мы два года не виделись.       Женщина крепко меня обняла своими морщинистыми, но крепкими руками. Поцеловав меня в обе щеки и разувшись, мы направились на кухню.       Бабушка попросила у меня стакан воды, и мы сели за стол.       — Какая у тебя квартирка симпатичная! Жаль, на новоселье пару месяцев назад не пришла! — всплеснула руками женщина — русые волосы с элементами седины по плечи, свободные синие джинсы и футболка со стразами цвета ультрамарин.       За окном пролетали машины, а совсем близко захлопнулась какая-то дверь либо соседнее окно.       — Дай-ка на вид из твоей однушки взгляну, Кассандрик, — произнесла женщина и встала со стула.       Я сразу же поняла, что может случиться, если бабушка откроет окно, и попыталась переключить её внимание на что-нибудь другое.       — Баба Люда, хочешь чаю? Тебе какой? А конфеты будешь?       Она сказала нет, и, поменяв маленькую оконную щель на распахнутое настежь окно, она выглянула туда.       Приехали…       Как только женщина выглянула, раздался явно удивлённый возглас:       — Боже мой!       — Бабушка, это… — начала было я, но женщина уже смотрела прям на Матвея, намертво вцепившегося в водосточную трубу.       Я бы тоже удивилась, увидев парня в спортивной кофте с огромным рюкзаком за спиной и кроссовками в зубах, сползающего с водосточной трубы.       Лицо женщины вытянулось от изумления.       — Кассандра, это что такое? — спросила она, глядя на меня с недоумением. — У тебя тут… акробаты с кроссовками в зубах из окон выпрыгивают.       Моё сердце забилось быстрее, и я выпалила скороговоркой:       — Знакомься, это Матвей — мой одногруппник и по совместительству друг…       Матвей, не сдвигаясь с места, крикнул «Здрасьте» и улыбнулся.       В этот момент я поняла, что провал не просто произошел, а триумфально состоялся. Этюд с выпрыгиванием из окна с грохотом, треском и песком от ветра во рту провалился.       На лице Матвея, повисшего на водосточной трубе, читалось примерно следующее: «Я тебе это ещё припомню».       А я стояла и думала: «Ну почему, почему всё происходит именно так?»       Моя бабушка смотрела то на Матвея, то на меня, словно мы были персонажами какой-то абсурдной комедии. В её глазах читалось полное непонимание, смешанное с любопытством.       — Друг, значит, — протянула она, прищурившись.       — И что же делает твой друг на водосточной трубе? Решил проверить её на прочность?       Я почувствовала, как мои уши залились краской, а вместе с ними ещё и щёки. От смущения, от неловкости, от осознания всей абсурдности ситуации.       — Баба Люда, это… всё не так, как кажется, — попыталась я оправдаться.       Матвей, всё ещё висящий на трубе, решил взять инициативу в свои руки и продолжил весьма интересный разговор:       — Здравствуйте, — крикнул он, стараясь улыбаться.       — Я Матвей. Очень приятно познакомиться. Кассандра — замечательная девушка. А водосточная труба… ну, она просто оказалась самым коротким путём из её квартиры.       Женщина недоверчиво покачала головой.       — Хорошо, — сказала она, — допустим. Висеть на ней или кататься ты можешь и дальше. Но почему ты там с кроссовками в зубах?       Видно, что Матвейка смутился.       — Чтобы не шуметь, — ответил он.       — А то вдруг бы разбудил вас или помешал, — пожал он плечами.       Бабушка хмыкнула.       — Ладно, — вздохнула она. — Спускайся уже, акробат. А то простудишься. Как-никак дождь капает.       Матвей облегчённо вздохнул, аккуратно сполз по трубе и спрыгнул на землю. Оставив бабулю в квартире, я, по её же инициативе, выбежала на улицу, чтобы помочь Матую дотащить кроссовки с рюкзаком до квартиры. Да и вдруг заблудится или сбежит, а сейчас делать ноги уже поздно.       — Ну и цирк, — пробормотал он, увидев меня.       — Мне казалось, что такое только в кино бывает.       Я виновато посмотрела на него.       — Прости, — сказала я. — Я не хотела, чтобы всё так получилось.       Матвей улыбнулся.       — Да ладно, — ответил он. — Зато было весело. Я тебе это на всю оставшуюся жизнь припомню.       — Недолго припоминать осталось, — хмыкнула я.       Мы вернулись в квартиру, где бабушка всё ещё ждала нас с подозрительным видом. Матвей улыбнулся ей в знак приветствия.       — Ещё раз здравствуйте, — сказал он. — Надеюсь, я не сильно вас напугал.       Женщина буквально просверлила его взглядом с ног до головы.       — Ну что ж, — сказала она наконец. — Проходите, молодой человек. Будем знакомиться.       Я облегчённо вздохнула. Кажется, самое страшное позади. Теперь нужно было просто объяснить, что это за Матвей и почему он висел на водосточной трубе возле окна моей спальни с кроссовками в зубах. Ничего сложного.       Пройдя на кухню и одновременно с Матвеем сев за стол, мы в унисон заговорили:       — Мы просто не хотели волновать тебя.       — Мы просто не хотели волновать вас.       Поняв, что сказали идентичную по смыслу фразу, мы переглянулись, а затем Матуй, судя по всему, понял, что нужно замолчать, а я в это время начала вещать.       — Ни я, ни мой друг не хотели доставлять лишних неудобств и каких-либо даже самых незначимых переживаний, — протараторила я, заправляя за ухо выбившуюся прядь светлых волос.       Матвей только поддакнул и кивнул головой в знак согласия.       Наверное, всё это выглядело до жути комично со стороны, да и мне было отчасти смешно от абсурдности ситуации. Матвея выдавали глаза, в которых читалось: «Я так хочу засмеяться, но если сделаю это, меня примут за психа».       — Так ладно, допустим, я поверила в историю про друзей, которые не хотят волновать меня, — глаза моей мамы сделались насмешливыми, а на похудевших щеках заиграла улыбка, выражение лица говорило само за себя: «Я сейчас скажу то, что будет оправдать сложнее». — Но тогда почему прямо сейчас Матвей, твой друг, вот так влюблённо на тебя таращится? — женщина хмыкнула и сложила руки в замок, ожидая ответа.       В тот же момент я зыркнула на Матвея, а он сразу же отвёл взгляд в сторону, на шторы.       — Красивые шторы, да, Матвей? — любезно поинтересовалась Людмила.       А он, ничуть не смущаясь, повернулся и ответил:       — Чудесные. Где покупала, Кассандра? — пару раз похлопал глазами Матвей.       Я пихнула локтём в бок идиота, сидящего с левой стороны от меня.       Бабушка, расположившаяся напротив нас, прищурила глаза и тепло-тепло, так по-семейному, улыбнулась.       — Понятно всё с вами, просто друзья.       Женщина поднялась со своего места и, сказав, что уже поздно, схватила Матвея за рукав и направилась к выходу.       Когда многоуважаемые гости, нежданные, к слову, уже обувались и собирались покинуть мою квартиру, я произнесла убийственные и забытые:       — Баба Люда, кстати, у меня рак.       Слова разлетелись горошком по тихой квартире и начали отчеканивать в ушах.       Женщина смотрела на меня глазами, округлившимися от изумления и непонимания. Машины летали по улицам, звук колёс и моторов пробирался в квартиру, свет луны выделялся на фоне бледной лампочки, прячущейся за светло-серым торшером, капли из кухонного крана ударялись о металлическую поверхность раковины с характерным постукиванием. Слова отчеканивали в пространстве до того момента, пока полностью не погрузились в уши и не дошли до мозга бабули.       Она повернулась ко мне лицом, и в её глазах было столько боли, что ни одно озеро, ни одна река, ни одно море, ни один океан, да вообще вся вода на Земле вместе взятая не сравнится с количеством печали, горя, тоски, уныния, разочарования, а также более интенсивных переживаний. Морщинки, проступившие на её лбу, говорили всё сами за себя. Страх. Вот что читалось на лице. Я бы тоже не поверила своим ушам, не смогла бы и внучке поверить. Рак — не та вещь, о которой можно говорить вот так просто и легко. Нельзя и сообщать об этом внезапно, как снег на голову. Шок, страх, непонимание, непринятие — то, что сразу появляется в голове у человека, которому предназначается новость о раке.       Бабушка молчала. Слёзы сверкали в глазах. Уголки её губ подёргивались, выдавая бурю, бушевавшую внутри. А потом… Капельки слёз начали сиять на скулах. Тихо, беззвучно, они катились по её щекам, оставляя влажные дорожки. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было столько любви, столько боли, что я не выдержала и отвернулась, чтобы не заплакать тоже. Тяжело. Больно. Несправедливо.       — Баба Людочка… — прошептала я, протягивая руку.       Она вздрогнула, словно от прикосновения к раскалённому углю, и отступила на шаг. Я не поняла этот жест и показала это выражением лица.       — Мне… мне нужно побыть одной, — проговорила она, с трудом сдерживая рыдания. — Мне нужно… переварить твои слова. Я позвоню утром.       Она быстро накинула плащ, выскочила из квартиры и скрылась в подъезде. Матвей проводил е— взглядом, а затем повернулся ко мне.       — Может, мне тоже стоит пойти? — спросил он тихо. — Тебе сейчас, наверное, тоже нужно посидеть в тишине.       Я кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. Ему было тяжело видеть меня такой, я это понимала. Но сейчас… сейчас мне действительно нужно было остаться наедине с собой и межрёберным котом, будь он неладен.       Матвей обнял меня на прощание по-дружески и вышел. Я вспомнила момент, когда оказалась в объятиях Матуя пару секунд назад. Тепло… Приятно… Комфортно…       Так ведь и должно быть, когда тебя обнимает друг? Так ведь?       Закрыв дверь и выключив свет, я, прислонившись спиной к стене, сползла вниз, на пол. Хотелось выплакать всё, что накопилось, всё, что не выходило половину дня, но не получалось. Могла только смеяться. «Раз, два, три, два — растеряла я недели, растеряла я года. Раз, два, три, два — не победить мне кота».       Уже через десять минут я ворочалась в постели, не в силах заснуть. В голове крутились обрывки фраз, воспоминания, страхи. Рак, смерть, пугающая бесконечность, ангелы.       Будет ли над моей головой нимб после смерти? А как выглядят эти непостижимые людям существа? Облик ведь может быть любым. Буду ли я ужасна или до умопомрачения прекрасна?       «Ужасна», — пронеслось в голове навязчивое и неправдивое и, похоже, сказанное межрёберным котом.       Нет, я всё же прекрасна. Большинство людей прекрасны и будут такими. Звёзды ведь красивые, так? Значит, и все люди тоже. Каждый атом в человеческом теле раньше был звездой, которая под напором времени взорвалась. При этом частицы, составляющие человеческую оболочку души, могут быть атомами совершенно разных звёзд. Так частицы левой руки могут иметь происхождение совершенно отличное от правой. А мы все — рождены из звёздной пыли. Я, конечно, не вправе плохо думать о людях, но всё же среди нас так же встречается и звёздный мусор.       «А если я совершу самоубийство прямо сейчас? Если убью нас обоих в один момент? Если ножницами выколю свои глазницы, забрызгаю, нет, затоплю кровью твоё сердце и оно задохнётся, ты испугаешься?» — говорила межрёберная тварь.       Страшная реплика. Неподвластная метаморфозам.       — В моё время котят топили, — выдавила я.       «А в моё — возвышали пирамиды, памятники, монументы в Египте и боготворили», — любезничал кот.       — Тварь.       «Раззява».       — Аутист.       «Тарахтелка».       — Абалдуй.       «Наша игра в слова закончена».       Я ухмыльнулась:       — 1:1 — произнесла я.       Кот, видимо, приуныл и залёг куда подальше. Обиделся.       Мне снова стало грустно, и я заплакала.       Ночь подкралась на мягких лапах, украденных у чёрной кошки, по крышам домов, и забралась на облако, проглотила закат, и последние лучи, которые смогли вырваться из клыкастой ловушки, окрасили верхушки зданий призрачным золотом, а потом и вовсе погасли. На улицах поселилась темнота. Она бродит по улицам, топчет цветы с травой, заползает в открытые окна по водосточным трубам, подхватывает на руки неспящих детей и утаскивает с собой. Она уносит их из города тысячами и не оставляет следов.       Она превращает ещё недавно белые и пушистые облака в фантастических чудовищ, хохочущих и сидящих на крышах, побалтывающих костлявыми угловатыми ножками. Городские огни начинают зажигаться один за другим, словно светлячки, выманивающие из темноты потерянные души.       Звёзды начинают проступать на небе, как крошечные дырочки на тёмном покрывале, сквозь которые пробивается дневной свет.       Именно с приходом тёмного времени суток приползают и мысли. Разные, скрюченные буквой «зю» или вопросительным знаком, страшные, смешные, которые потом не хочется вспоминать, и те, что хочется, глубокие мысли, поверхностные…       Я просто лежала и лила слёзы. Тяжело. До ужаса тяжело.       В какой-то момент пришло уведомление на телефон. Сообщение от Матвея:       «Не спишь ещё?» — говорило его содержание.       «Нет».       «Не сильно грустно? Если нужно, я могу прийти, выпьем чаю, посплетничаем».       «Всё ок», — ответила я. — «Как огурчик».       Мгновенно раздался звонок. Я посмотрела на экран и вздохнула. Не сейчас.       «Не могу говорить», — написала я.       «Почему?» — пришло в ответ.       Я задумалась. Что ему написать? Что я боюсь, что мне плохо, что я не знаю, как жить дальше, что рыдаю без остановки, что устраиваю перепалки с самой собой? Нет, это слишком сложно.       Пока я мучительно подбирала слова, в дверь тихонько постучали. В 23:23.       Я посмотрела в глазок. Там стоял Матвей в домашней чёрной футболке и такого же цвета шортах, почёсывая затылок.       Вытерев слёзы с щёк, я попыталась создать иллюзию максимально обычного и жизнерадостного, совсем не хотевшего осуществить мысли кота, голоса:       «Что тебе нужно?» — прошептала я.       Матвей молчал. Потом вздохнул и произнес:       — Я понял, что ты сейчас ни черта не «огурчик».       Шептать и изображать я больше не могла. Слишком много всего накопилось, так ещё и этот притащился и лезет туда, куда не надо, в мои переживания.       — Уйди отсюда! Чего непонятного!? — я крикнула изо всех сил, со всей накопившейся на себя и кота обидой.       Да, неправильно, но в тот момент я просто перестала себя контролировать.       — Что? Я не услышал, — проговорил из-за двери Матвей.       Как. Он. Меня. Заколебал.       Быстро повернув замок в двери, я распахнула её, чуть не ударив стоящего за ней, и чуть было хотела закричать на весь подъезд, но не успела ничего, кроме как открыть рот.

***

      Чёртов огурчик. Я прекрасно знаю, что она сейчас далеко не огурчик, а скорее вяленый помидор, которому срочно нужна моральная помощь. Поэтому, не дождавшись её ответа, я сразу набрал её номер. Гудок, ещё один. Не берёт. Да что ж такое?       Может, просто не хочет разговаривать? Или опять ревёт в подушку? А если она как-то причинит себе вред?       Ладно, была не была. Надеваю первое, что попалось под руку – чёрную футболку и шорты, выходить в трусах и с голым торсом было бы странно. Нет, я, конечно, обладатель довольно красивого телосложения, но демонстрировать его вот так я желанием не горю.       Всё, вылетаю из квартиры. Несусь по лестницам, перепрыгивая три последние ступеньки каждого пролёта, так быстрее.       Забегаю в соседний подъезд, лечу по лестнице.       Стук в дверь. Тишина. Стук ещё раз, чуть громче.       — Кэс, это я. — вырвалось у меня, запыханное и такое простое.       Слышу, как она шепчет и шмыгает носом за дверью.       — Что тебе нужно?       — Я понял, что ты сейчас ни черта не «огурчик».       Пауза. Потом, сквозь дверь, прорывается её крик:       — Уйди отсюда! Чего непонятного!?       Так, понятно, она плакала. Что делать, как поступить? Зайти? Или убежать? Что ей сказать?       Сердце стучит как ненормальное, отдаёт в виски и куда-то в ноги, в сторону стоп.       — Что? Я не услышал, — крикнул в ответ.       План какой-никакой нарисовался, она разозлится, откроет, чтоб я точно услышал её крик, а я её обниму. Главное, чтобы к нам её соседи не вышли. А то посреди ночи не особо-то хочется получить трындюлей от незнакомых полуспящих людей, которые явно не станут выяснять всё мирным путём, которые явно, не разбираясь, покроют трёхэтажным матом и вышвырнут из подъезда.       Щёлк.       Дверь резко распахивается, и передо мной стоит Кассандра. Глаза залила красная арабская вязь, щёки мокрые и пунцовые, а при взгляде на лицо, кажется, сейчас искры полетят, такие же, как и во время сварки. Красные, оранжевые, жгучие, испепеляющие.       Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я не дал ей шанса. Просто шагнул вперёд и обнял её. Крепко-крепко, прижимая к себе обеими руками.       Сначала она напряглась, попыталась вырваться, но потом, кажется, сдалась. И разрыдалась. Прямо мне в плечо.       Кромешная темнота её квартиры смешивалась с тусклым, но хоть имеющимся светом подъездной лампочки, одиноко горящей посреди потолка.       Я, честно говоря, растерялся. Что делать с женскими слезами? В фильмах, конечно, часто происходят подобные сцены, в мелодраме какой-нибудь, к примеру, да и то там всегда кто-нибудь давал мудрый совет, наставление или протягивал платок. А тут… Ни советов, ни наставлений, ни кого-нибудь, ни платка. Только я и заливающая меня слезами Кэс, желающая затопить весь этаж. Интересно, она бы утопила здесь и меня?       Что оставалось делать? Обнимать.       Я просто стоял и, обхватив Кассандру обеими руками, гладил по спине, по волосам, пытаясь хоть как-то успокоить. Не говорил ничего, понимая, что сейчас любые слова будут лишними, да и что именно говорить, я, в общем-то, не знал.       Просто обнимал и ждал, когда утихомирятся бесы Кассандры, когда они перестанут метать в разные стороны молнии, когда перестанут громыхать, сотрясая девушку, когда перестанут затапливать моё плечо.       В такие моменты понимаешь, что слова не всегда нужны. Иногда достаточно просто быть рядом. Просто обнять. Просто дать понять, что ты не один. Просто быть.       На самом деле, мне уже давно не было так хорошо. Я стою, положив руки на неё, поглаживаю её волосы, утыкаюсь носом в них, вдыхаю её запах. Мне хорошо. А ей? А ей вряд ли. Сомневаюсь, что она думает сейчас о чем-то, кроме диагноза и реакции бабушки…

***

      Матвей без лишних претензий, да и вообще без слов, быстро и молча обнял меня. Моё лицо оказалось в районе около шеи и плеч. Сильных, крепких плеч. Пару секунд я колебалась и пыталась вытиснуться из навязчивых рук Матуя, но он меня не отпустил. Спасибо.       Слёзы покатились по моим щекам, а нос начал всхлипывать. Сердце предательски стучало, громко и заливисто, оно насмехалось. Быть может, это кот, а не сердце?       — Матвей? — я приподняла голову и проговорила его имя.       В ответ получила вопросительное мычание, мол «что такое?».       — А если я умру в ближайшее время, ты сильно расстроишься?       Матвей опустил на меня взгляд, он был пропитан чем-то терпким, но до жути наполненным желанием защитить.       Парень свёл брови к переносице и произнёс:       — Очень. Очень сильно. Как ж я без тебя буду-то? М?       — Но я ведь не исчезну, а всего-навсего умру.       Умереть же не равно исчезнуть? Исчезнуть — пропасть, испариться, не существовать отныне, а умереть — всего-навсего переродиться.       Если, конечно, придерживаться теории, что реинкарнация существует.       Предполагая, что это правда, мы ходим в музеи, чтобы посмотреть на произведения искусства, которые мы же и создавали, читаем книги, которые сами же и написали, живём по законам, которые сами же и приняли, грезим о дальних странах, в которых уже бывали, а быть может, и даже жили, ощущаете мурашки по коже от какой-либо мелодии, автором которой вы, наверное, и являетесь. Может, когда-то именно вы изменили представление мира других людей, а сейчас даже об этом не помните.       Вот он. Момент, когда внутри меня всё замирает. Страшно. Страшно от осознания, что дышу озолотившимися лёгкими, а за ударами сердца следит межрёберный кот-соглядатай. Это ужасное ощущение-бабочка сплело кокон из тончайших нитей паники вокруг моего горла, сдавило его, не давая сделать ни вдох, ни выдох.       Мир вокруг начинает расплываться, словно акварель на мокрой бумаге. Предметы теряют чёткость, цвета становятся слишком яркими, а звуки — оглушительными. Кажется будто цветастые стены подъезда надвигаются, а потолок вот-вот рухнет, погребая меня под обломками.       Руки немеют, превращаясь в бесчувственные деревяшки, а ноги отказываются держать, словно их сковали невидимые цепи. Дыхание становится поверхностным и прерывистым, ускоряющимся и снова прерывистым. В голове — хаотичный вихрь мыслей, обрывков фраз, страхов и кошмаров.       Кажется, будто я распадаюсь на фотоны, растворяюсь в пространстве, теряю связь с миром и с самой собой. Внутри — чёрная дыра, поглощающая всё живое, высасывающая остатки сил.       Но самое страшное — это ощущение нереальности происходящего. Будто я наблюдаю за собой со стороны, как за персонажем фильма.       Реальность искажается, приобретая гротескные формы. Предметы оживают, начинают шептать, смеяться, угрожать. Тени на стенах превращаются в зловещих монстров, готовых наброситься в любой момент. Всё это смешивается воедино, мутирует в кашу.       И в этот момент я понимаю, что схожу с ума. Что теряю контроль над собой, над своим телом, над своим разумом. И что никто не сможет мне помочь.       Я остаюсь один на один со своим страхом. Один на один с той чёрной дырой, которая вот-вот поглотит меня целиком. Один на один с межрёберным котом. Вот же урод, будь он неладен.

***

      Она рыдала у меня на плече, а я просто обнимал её, пытаясь хоть как-то успокоить. В голову лезли дурацкие мысли о том, что я вообще не умею утешать девушек. Видимо, настал момент, когда это нужно научиться делать, чувствую, буду приводить Кассандру в чувства ещё не один раз.       — Матвей? — вдруг произнесла она, поднимая голову.       Я наклонился к ней, вопросительно промычав.       — А если я умру в ближайшее время, ты сильно расстроишься?       Вопрос выбил меня из колеи. Я посмотрел на её заплаканное лицо и почувствовал, как что-то внутри сжимается от боли.       — Очень, — ответил я. — Очень сильно. Как ж я без тебя буду-то? М?       — Но я ведь не исчезну, а всего-навсего умру.       В её словах была какая-то отстранённость, словно она говорила не о себе, а о ком-то другом. В этот момент её лицо исказила гримаса страха. Что-то пошло не так. Она просто застыла. Я убрал руки, подумав, что что-то сделал не так.       И тут я увидел, как её глаза застекленели, а дыхание участилось. Паническая атака?       Боже, как же я об этом не подумал?       Её дыхание то редело, то ускорялось, глаза бегали по подъездным стенам. В них читался страх. И всё. Больше ничего.       Кассандра метала в разные стороны непонимающие взгляды, пыталась вдохнуть, но у неё ничего не получалось. Я видел это. Если бы было можно, я бы забрал все её ощущения и лучше бы боролся с ними вместо Кассандры. Лучше я. Почему паническая атака именно у неё?!       Мне стало больно и тяжело смотреть на её состояние.       — Кэс, Кэс, послушай меня, — говорил я, крепко держа её за небольшие точёные плечики. — Смотри на меня. Просто дыши. Вдох… выдох… Вдох… выдох… Сосредоточься на своём дыхании. Вдох, выдох, вдох, выдох.       Я быстро завёл Кассандру в коридор её квартиры и помог сесть на пол. В коридоре пол менее грязный, чем в подъезде.       — Кэс, Кэс, дыши.       Казалось, она меня не слышит. Глаза бегали из стороны в сторону, а тело пробивала дрожь.       Я взял её лицо в свои ладони, заставил посмотреть на себя.       — Кэс, я здесь. Я рядом. Ты не одна. Просто дыши. Вдох, выдох, вдох, выдох.       Зрачки перестали бегать в разные стороны, они остановились на моих глазах.       — Я стараюсь, — вырвалось у Кэс.       Прогресс, уже хоть что-то.       Многие, чтобы остановить паническую атаку, считают количество каких-либо предметов, но в коридоре ничего нет. Я осмотрелся и понял, что единственное исчисляемое, что есть под рукой, — звёздный принт на моей чёрной футболке.       — Посчитай, сколько звёзд на моей футболке.       Кассандра начала тыкать пальцем в гранёные белые точки на моей груди и вслух считать:       — Один, — докоснулась указательным пальцем до меня она.       — Два, — повторила она то же движение пальцем. — Три… четыре… пять.       Постепенно её дыхание стало выравниваться. Дрожь утихла. Она пересчитывала звёзды, и в её глазах заблестело понимание.       — Спасибо, — прошептала она.       — Не за что, — ответил я, отпуская её руки.       — Я хочу спать, посиди со мной.       Без лишних слов я понял: ей нужно чье-нибудь присутствие. Пусть уж я и буду этим кем-нибудь.       Дойдя до кровати, Кассандра плюхнулась на неё и, пробормотав что-то невнятное, прикрыла глаза. Я же сидел рядом, а затем и меня начало клонить в сон.       Я сел рядом с ней на кровать и просто ждал, пока она уснёт. Кассандра долго ворочалась, а потом, наконец, её дыхание стало ровным и спокойным.       Я посмотрел на неё и не смог удержаться от улыбки. Даже сейчас, когда она была такой беззащитной и уязвимой, оставалась невероятно красивой. До умопомрачения красивый ангел.       Надо было уходить, но я не мог её оставить одну. Утром разберёмся, что делать дальше. А пока… просто буду рядом.       Я подумал, что ложиться в чужую кровать без разрешения будет слишком нагло, поэтому взял одну из подушек, положил на пол прямо возле кровати и лёг. Пытаясь уснуть, я рассматривал потолок и поймал себя на мысли, что хочу ещё раз взглянуть на Кассандру перед тем, как провалюсь в царство-государство Морфея. Приподнявшись, я зыркнул на лежащую Кэс, подтянул повыше её одеяло и увалился обратно на пол. Как только я лёг, сразу же уснул. Не знаю, что ждёт нас впереди, но сейчас, в этот момент, я был счастлив.       В правильных глазах Вы всегда будете до умопомрачения прекрасны, если же точка зрения неправильная, вы будете ужасны.