Осколки тишины

850 год

      Я проснулась от того, что подоконник под ладонями был холоднее обычного — ночной дождь оставил на камне мелкие холодные капли, и они стягивали тепло с кожи, пока я подтягивала колени к груди. В комнате почти не было света: щель в ставне пропускала тусклую серую полосу утра, а внизу, где начинался двор, уже слышался тихий гул — кто-то точил лезвие, кто-то варил кашу, где-то упала шутка и за её коротким эхом последовал тяжелый вздох.       В последние дни утро не приносило облегчения. Оно приходило как напоминание о том, что день идёт дальше, а в нём — те же тяжести, те же обязательства. Я посмотрела на свою руку. Рука ничего — ничто не выдавалось, только легкая дрожь в пальцах, которая не хотела уходить, какой бы рутинной ни была задача. Словно кто-то внутри меня по-прежнему держал руку на курке, ожидая, когда снова понадобится выстрелить.       Спуск по каменным ступеням дался тяжелее, чем обычно. Голова была ясна, но на ней висело плотное облако: отрывочные фрагменты переулка, слова предателя — «в подвале», «проекты», «дети» — всплывали и снова тонуть в рутине. Я старалась не давать им места; порядок вокруг помогал. Порядок — это то, что держит на плаву, когда мир пытается распасться.       Двор встретил меня привычным шумом жизни: Саша подтачива-ла стрелы, Конни пытался не свалиться со скамьи, жестикулируя так, что казалось, он собирается сам себя уронить, Жан стоял в уголке и пытался выглядеть важным, а Эрен, как всегда, то улыбался, то нахмуривался, вечно разрывам- ся между вниманием к задаче и собственными мыслями. Микаса стояла рядом, вторя молчанием, ограждая его от лишних эмоций. Всё как обычно — и в этом «как обычно» было спасение. — Ты хоть спала? — усмехнулся Жан, когда я подошла. Словно шутка считалась вакциной от любой серьёзности. — Достаточно, — ответила я, хотя давно поняла, что спать достаточно не получается. Нервный сон — не отдых. Он больше похож на покатую дорогу, где ты то соскальзываешь, то снова цепляешься за выступ. Жан обратил на это внимание, но не стал вдаваться в подробности.       Армин подошёл чуть позже. Он держал в руках заметки и выглядел задумчивее, чем обычно. Его глаза пробежали по моему лицу с той же внимательной настороженностью, с какой он обычно проверял карты. — Ты… как ты? — спросил он тихо.       Я улыбнулась, пусто, для приличия. — Нормально.       Его взгляд задержался. — Тебе не кажется, что последнее время события подстраиваются под нас слишком точно?       Я услышала в этом вопросе не любопытство, а тревогу. Мы оба знали, о чём он думает, и не стали это проговаривать громко. В таком вопросе громкость — предательство. — Возможно, — проговорила я, и в голосе слышалось больше, чем я хотела.       Он кивнул и отошёл обсуждать с Эреном детали маршрутов. Я осталась стоять, вслушиваясь в шум. Серые стены замка были сырыми, плотными — в них не могли спрятаться пустые мысли.       Леви появился из тени коридора, как будто вырезанный из тех самых сумрачных камней: высокий, прямой, с осанкой, которая не позволяла ему быть обычным. Его шаги не шумели. Даже когда он прошёл рядом, воздух, казалось, немного охолонул — не от злобы, а от точности и вежливой жесткой практичности, которая всегда исходила от него. Я чувствовала его взгляд, и в нём не было обвинения, скорее — требование удержать себя в руках. — Ты со мной, — сказал он тихо, когда я проходила мимо. Его слова не были приказом в том же тоне, что и обычно. В них была какая-то сдержанная необходимость — проверка. Я кивнула.       Он повёл меня не на плац, как я ожидала, а к одному из боковых отсеков склада — туда, где хранились не только клинки, но и те самые запасы, которые, казалось, могли решить исход вылазки или хотя бы продлить наш шанс прожить ещё один день. Я могла бы назвать это рутиной, но в его глазах это было проверкой — умением не дать себе распасться на части, когда вокруг разрушаются целые миры.       Склад пахнул маслом и кожей, и каждый такой запах держал в себе обещание — всё ещё есть вооружение, всё ещё можно подготовиться. Я взялась за задание — проверять целостность ремней, тестировать клапаны, контролировать запасы газа. Это была механическая работа, ритмичная и ровная, требующая концентрации, а не эмоций. Она подходила как лекарство: пока руки заняты, голова имеет меньше шансов пуститься в бега. — Ты слишком туго держишь тряпку, — произнёс он, когда я — излишне старательно — терла кожаную ленту. Он стоял рядом и взял другой ремень в свои руки, показав мне ровный, спокойный жест.       Я чуть дернулась. — Просто хочу сделать без ошибок. — Ошибки не из-за аккуратности. — Его голос был ровным. — Из-за спешки. Спешка притупляет внимательность. Ты не лезвие, которое ломается от малейшего удара. Ты человек. И человек может ошибаться. Но лучше ошибаться медленно, чем быстро.       Эта фраза — холодная и почти утешительная одновременно — заставила меня улыбнуться. Не потому что она была смешной, а потому что в ней прозвучало признание: Леви видит не только мои действия, но и то, что ко мне подтолкнуло их. Он не говорил «что с тобой», но всегда умел выразить это молчанием.       Работа шла медленно. Я считала ящики, вела учёт, сверяла номера деталей. Мои пальцы знали размеры и форму каждого винта; их движения становились тише, равномернее. В этом порядке была своя защита: когда всё на местах, пока всё исправно, хотя бы часть риска уходит в рутину.       И всё же мысли возвращались, как морские волны, раз за разом, набегая и отступая: слова в переулке, хриплый голос разносчика, глаза, которые кажутся знакомыми — не из этой жизни, а откуда-то глубже. Я ловила себя на том, что всматриваюсь в людей вокруг, пытаясь выследить знакомые черты, будто прошлое могло где-то прятаться в толпе. — Не уводи взгляд в пустоту, — Леви произнёс это тихо, не оборачиваясь. Я поняла: он следит. За мной, за складом, за всем вокруг. Он помнит, какие потери нас закалили, и не позволит нам расслабиться.       Я опустила голову и снова взялась за проверку. Время шло по линейке задач: проверка — запись — повтор. Между строк — обмен взглядами, короткие фразы, которые говорят больше, чем полные предложения.       Когда конец сменял середину дня, Эрвин прошёл мимо склада, его шаги тяжело гулко отзывались в коридоре. Он остановился на мгновение, посмотрел на нас и сказал: — Держать порядок. Далее — совет. — Остальное позже. Его взгляд был тяжёлый, как раздачи вчерашних потерь.       На обеде мы сидели тише, чем обычно. Люди привыкали к потере, но привычка не делает её легче. Саша, пытаясь вернуть хотя бы малую искру тепла, рассказала двусмысленную историю о том, как она чуть не уронила корзину с яблоками прямо на командира снабжения. Конни заржал, Жан сделал вид, что смеётся, но его глаза бегали за краем, как у охотника, который слышит шорох в кустах и не уверен, стоит ли поворачивать голову. Эрен ел молча, а Микаса — не отрывая взгляда — наблюдала за братом.       Я кормила ложку каши так медленно, что, кажется, она бы остыла, если бы не тепло в тарелке. Каждый кусок — будто маленькая драга, чтобы удержаться. Мы говорили о маршрутах, о запасах, о деталях оборудования. Всё это — работа. И работа — убежище.       Днём, когда на дворе солнце уже успело подсушить дорожки и поднять пар с мостовой, Армин подошёл ко мне: в его глазах было то же, что и вчера — аналитическая настороженность. — Мне кажется, — сказал он тихо, — что надо быть осторожнее с теми, кого мы называем «обычными». Враг может жить в шаблоне, который мы привыкли игнорировать.       Я кивнула. Это было не обсуждение. Это план выживания. Я молча отдавала ответные кивки и старалась держать лицо спокойным, но внутри что-то шевелилось — страх, смешанный с раздражением. Почему это всё должно было отравлять обычные дни? Почему прошлое, от которого я думала, что ушла, снова вылезало как змея из норы?       Вечером я вернулась к складу с чувством, будто день прожит в тумане. Леви стоял у прохода и не сказал ничего, только кивнул мне головой — маленькое, почти человеческое одобрение. Мы оба знали, что завтра может быть хуже. Но сегодня — сейчас — было то, что у нас было: порядок, инструменты и люди, которые в этом порядке живут.       Я спустилась по ступеням обратно в коридор. Кусок тишины обхватил меня. Внутри что-то устало. Я позволила себе на мгновение закрыть глаза, ощутить биение сердца, которое вроде бы обещало — выдержать. И всё же в уголке сознания, как тонкая трещина на стекле, шептало: «Не забывай. Не отпускай».       Я поправила ремень на запястье, глубоко вдохнула и направилась к месту, где меня ждали мелкие, но вечные дела — проверка газовых баллонов, запись показателей, сверка номеров. Пока руки заняты, разум — немного тише. И в этой тишине — пока короткий мир.       Время к вечеру начало тянуться, словно воздух стал вязким — ни один звук не звучал до конца, даже шаги казались глухими. Снаружи солнце клонилось к горизонту, и сквозь мутное стекло окна проливался тусклый янтарный свет, который делал всё вокруг — ящики, ремни, даже пыль в воздухе — будто старым, выцветшим снимком.       Я стояла у длинного стола, аккуратно раскладывая детали. Леви был неподалёку — спиной ко мне, но, как всегда, чувствовалось, что он замечает всё. Его движения были точны, экономны. Иногда казалось, что он не работает, а сражается — не с врагом, а с беспорядком. — Ты не обедала, — произнёс он негромко, не оборачиваясь.       Я подняла взгляд, не сразу поняв, что он обратился ко мне. — Не хотелось. — Не хотелось — не значит, что не нужно. — Он поставил на место какой-то ящик, смахнул пыль с рукава и наконец посмотрел. — Когда ты не ешь, у тебя рука дрожит. А дрожащая рука — плохая для клинка. Я хмыкнула. — А я не с клинком. — Всё равно, — коротко отрезал он. — Солдат не может позволить себе шататься. Даже если он сейчас просто считает болты.       В его тоне не было ни раздражения, ни грубости. Просто констатация. Как будто я и сама знала это, но он обязан был напомнить. Я всё же взяла кусок хлеба из металлического контейнера на соседнем столе — он был черствый, но пах мукой и чем-то родным. Медленно, с какой-то детской неуклюжестью, отломила и начала есть. Леви наблюдал молча. — Когда ты слишком тихая, — сказал он спустя пару минут, — мне это не нравится. Я подняла бровь. — А когда я говорю — тоже не нравится. — Верно. Но хотя бы тогда понятно, что ты в порядке.       Я не удержалась, улыбнулась, совсем чуть-чуть. — Значит, теперь ты следишь за моим «в порядке»? — Я слежу, чтобы мои бойцы не теряли голову. А ты… — он на секунду отвёл взгляд, будто подбирая формулировку. — Ты иногда слишком глубоко уходишь в себя. — А ты — нет? — не удержалась я.       Он чуть прищурился, но без раздражения. — Я научился возвращаться. — И, сделав паузу, добавил: — Ты — ещё нет.       Эти слова задели больше, чем я ожидала. Не потому, что он был неправ, а потому, что он сказал это так, будто видел всё насквозь.       Я опустила глаза, чтобы спрятать реакцию. В голове на секунду мелькнула мысль — сказать правду. Всё. Про переулок, про того человека, про его слова, про этот липкий страх внутри. Но язык не слушался. Как будто в горле стоял комок из чужих воспоминаний, не дающий дышать.       Он, кажется, понял, что разговор стоит на грани. Не стал давить. Просто отвернулся, сказал: — На сегодня хватит. Иди отдыхай. Завтра с утра — общее построение. Эрвин хочет отправиться на допрос. — Меня это касается? — Да, — он посмотрел на меня снова, пристально, — будь готова.       Будь готова. Эти два слова звучали почти как предупреждение.       Когда я вышла из склада, вечер уже укутывал двор лёгким туманом. Воздух был влажный, пах камнем и металлом. Разведчики рассредоточились по своим делам: кто-то точил клинки, кто-то уже смеялся у костра, кто-то просто сидел, глядя в землю.       Я прошла мимо, не сказав ни слова. Хотелось тишины. Настоящей, чтобы можно было остаться наедине с этим гулом в голове, где смешались чужие слова, мои страхи и странная усталость.       Комната встретила полумраком и прохладой. Я села у окна, подперев подбородок ладонью. Внизу кто-то громко смеялся, потом стихло. На секунду мне показалось, что в отражении стекла я вижу не себя, а кого-то другого — чуть младше, с тем же выражением глаз, но… не я.       Я моргнула, и отражение стало обычным. Но это чувство — будто кто-то смотрит изнутри, через меня — не ушло.       Снаружи завыла собака. Я прижала ладонь к стеклу и тихо сказала самой себе: — Просто ночь. Просто усталость.       Но где-то в глубине знала — нет. Это не просто ночь. И не просто усталость.       Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты расплывались, как чернила в воде.       Я сидела всё так же у окна, локоть на колене, ладонь сжимала край подоконника — до боли, до белых костяшек. Где-то вдалеке в казармах послышался стук сапог, потом — смех, чей-то кашель, щёлкнула дверь. Жизнь шла своим чередом. Только у меня внутри всё стояло, не двигаясь.       Иногда казалось, что стены сжимаются. Этот замок, который ещё недавно казался убежищем, внезапно стал похож на клетку. Я обняла себя за плечи, как будто так могла удержать то, что внутри грозило расползтись.       В голове звенели отголоски дневного разговора — не с Леви, а с Армином.       Он говорил о подозрениях, о странных совпадениях, о ком-то внутри рядов, кто, возможно, сливает данные врагу. — Мы должны быть внимательнее, — тогда тихо сказал он. — И осторожнее. Особенно ты, Арес.       Я спросила почему, и он просто посмотрел на меня своими ясными глазами, полными тревоги: — У тебя… интуиция. Ты чувствуешь, когда рядом что-то не так.       Я тогда только усмехнулась. Интуиция? Если бы всё ограничивалось ею.       Сейчас, в темноте комнаты, эти слова всплывали вновь и вновь. «Ты чувствуешь». Да, я чувствую. Слишком многое.       Я откинулась назад, уткнулась затылком в холодную стену. Воздух был тяжёлым, пах маслом и железом — следами снаряжения, которые въелись в мою кожу.       Перед глазами вдруг всплыл Леви — стоящий у стола, сосредоточенный, с привычной складкой между бровей. Он всегда спокоен, всегда держит всё под контролем. Даже когда вокруг хаос.       Иногда мне казалось, что он из другого материала, не из человеческого — сталь, лёд, или что-то ещё, не поддающееся времени.       И всё же… сегодня в его взгляде было что-то другое.       Когда он сказал «будь готова», это прозвучало не просто как приказ. Больше — как предупреждение. Или забота.       От этой мысли стало странно тепло. Я не хотела этого. Не хотела снова ощущать эту зависимость, эту мягкость внутри, которую он умел вызывать одним словом, одним взглядом. Я солдат. Он капитан. И всё должно оставаться именно так.       Но где-то глубоко внутри шепот говорил другое. Что-то, что я давно старалась не слушать.       Я встала. Сняла с гвоздя куртку, набросила поверх рубашки. Нужно было двигаться — просто, чтобы не думать.       Снаружи ночь уже сползла на замок, пряча его в мягких тенях. На дворе ещё горели редкие факелы, и в их неровном свете виднелись силуэты тех, кто стоял на страже. Я прошла по двору, направляясь к тренировочной площадке.       Там было пусто, только один манекен стоял в центре, весь изрезанный ударами клинков. Я взяла деревянный меч, оставленный кем-то у стены, и, не раздумывая, начала двигаться.       Сначала медленно — просто вспоминая ритм. Потом быстрее.       Раз за разом — выпад, поворот, блок. Воздух резал грудь, дыхание стало сбивчивым, но останавливаться не хотелось.       Каждое движение — будто способ вытолкнуть всё из головы: сомнения, боль, чужие слова. Удар. Выдох. Ещё удар.       Потом — снова вдох, но воздух будто стал густым, липким, как будто его не хватало.       Я остановилась, согнулась пополам, ладонью опершись на колено. Грудь ходила ходуном. В голове шумело.       И вдруг я услышала шаги. Быстрые, уверенные, ровные. Я знала этот ритм. — Я думал, ты в комнате, — тихо сказал Леви, когда я подняла голову.       Он стоял в нескольких шагах — руки в карманах, глаза чуть прищурены. В свете факелов тень от его фигуры легла на землю, словно вторая, немая. — Не спалось, — ответила я, выпрямляясь. — Решила повторить. — Повторить, — он кивнул на манекен, который теперь представлял собой больше груду щепок. — Или разнести всё, что под руку попадётся? Я отвела взгляд. — Иногда это помогает. — Помогает не думать? — спросил он тихо.       Я не ответила. Он подошёл ближе. Его шаги звучали едва слышно, но я чувствовала — он рядом. Воздух будто стал плотнее, время — медленнее. — Арес, — произнёс он негромко. — Что с тобой?       От его голоса всё внутри вздрогнуло. Я сжала рукоять деревянного меча. — Всё в порядке. — Нет, — спокойно сказал он. — Не в порядке. Ты напряжена уже несколько дней. Что-то случилось?       Я чуть усмехнулась. — Капитан, вы же сами говорите — меньше эмоций, больше дела. Он не купился. — Я говорю — не терять голову. А не прятать её в песок.       Я замерла. Его слова — короткие, точные — будто попали прямо туда, где и без того болело.       Я стиснула зубы и опустила взгляд. Факелы тихо потрескивали где-то рядом, и свет их дрожал — как будто отражал всё, что творилось во мне. — Не прячься за сарказмом, — сказал Леви ровно, но без той холодной резкости, что обычно.       Он стоял близко. Слишком близко. Достаточно, чтобы чувствовать тепло, исходящее от него, и запах кожи, смешанный с железом и мылом. — Я не прячусь, — ответила я глухо. — Просто устала. — Все устали, — парировал он мгновенно. — Но ты… другая.       Он произнёс это почти шёпотом, но я услышала. И это задело. — Другая? — я подняла голову, стараясь удержать взгляд, но внутри всё дрогнуло. — Может, ты просто себе придумал? Он не отвёл глаз. — Нет. Я замечаю, когда человек рушится. — А ты боишься, что я стану обузой? — язвительно бросила я, чувствуя, как раздражение поднимается волной, спасая от всего остального.       Леви нахмурился, но не ответил сразу. Вместо этого медленно подошёл ближе — ещё шаг, и между нами осталось меньше полуметра. — Если бы я боялся, я бы не стоял здесь, — сказал он негромко. — И не говорил с тобой.       Я почти рассмеялась — от нервов, от того, что он всегда говорил вещи, от которых становилось только хуже. — Тогда зачем вы здесь, капитан? Проверить, насколько я треснула?       Он молчал несколько секунд, потом чуть склонил голову: — Может быть. А может — чтобы убедиться, что ты ещё держишь меч, а не сдаёшься.       Я отвернулась. Деревянный меч выскользнул из пальцев и упал в траву. — Я не сдамся, — прошептала я. — Никогда. — Знаю, — тихо сказал он. — Именно поэтому я и беспокоюсь.       Я резко выдохнула, будто от удара. Слово беспокоюсь из его уст звучало так чуждо, что сердце дернулось. Он не должен так говорить. Не должен так смотреть.       Он всегда был железом, льдом, логикой. А сейчас в его голосе было что-то живое, опасное, человеческое.       Я не выдержала — шагнула назад, создавая между нами хоть немного воздуха. — Всё нормально, — повторила я. — Правда. Просто… день выдался длинный.       Он молчал, потом коротко кивнул, будто принял моё «всё нормально», хотя явно не верил. — Отдохни, — сказал он, разворачиваясь. — Завтра будет ещё длиннее.       Я хотела что-то ответить, но язык словно прирос к нёбу. Он уже отходил, когда я тихо произнесла: — Леви… Он остановился, но не обернулся. — Что? — Ты когда-нибудь… — слова выходили с трудом, — …сомневался в себе?       Он стоял несколько секунд неподвижно, потом, не оборачиваясь, ответил: — Каждый день. Просто не показываю.       И ушёл, растворившись в темноте, как будто его там и не было.       Я стояла одна посреди площадки, и ветер колыхал края моей куртки. Сомневается каждый день. Эти слова застряли в голове, как заноза.       Может быть, он прав — я действительно рушусь. Но ведь нельзя позволить себе рухнуть, когда вокруг тебя держится всё остальное.       Я подняла меч и снова замерла в стойке. Если не можешь справиться с собой — бей воздух, пока не останешься без сил. Пока не останется ничего.

***

      Утро встретило меня ледяным воздухом и серым небом. Я проснулась рано, как обычно, но внутри — пустота.       Руки дрожали, когда я застёгивала ремни УПМ, и я старалась не обращать внимания на усталость, застывшую где-то под рёбрами.       Во дворе уже было шумно: кто-то проверял снаряжение, кто-то таскал ящики с провизией. Всё будто вернулось в привычный ритм. Я пыталась слиться с этим шумом, с движением, с обычностью.       Но взгляд Леви всё равно нашёл меня. Он стоял у ворот, говорил с Ханджи, и, не прекращая разговор, скользнул по мне глазами. Коротко, быстро — но этого хватило, чтобы внутри опять всё перевернулось.       Через несколько минут к нему подошёл Эрвин, и разговор стал серьёзным. Я видела, как у Леви напряглась линия плеч, а Эрвин держался ровно, но в глазах читалось напряжение. Они что-то обсуждали, и, судя по жестам, это касалось грядущего задания.       Я стояла неподалёку, пока не услышала своё имя. — Арес пойдёт с группой Армина, — произнёс Эрвин спокойно. — Ты не против? Леви слегка прищурился. — Смотря куда они направляются. — Внутри Стены Розы. Нужно проверить слухи. Один человек утверждает, что видел кого-то из наших с документами.       Леви на секунду замолчал, потом коротко кивнул. — Хорошо. Только пусть не геройствует.       Я едва заметно усмехнулась — про себя. Он сказал это так же, как всегда. Но теперь я знала — за этой фразой больше, чем приказ.       Эрвин что-то ещё добавил, но я уже не слушала. Сердце стучало неровно, а в голове звенел его голос. Не геройствуй. — Готовьтесь к выезду, — сказал Эрвин, и это короткое распоряжение тут же оживило весь двор.       Солдаты начали расходиться, кто-то проверял снаряжение, кто-то отдавал последние приказы. Воздух загудел от глухих голосов, лязга металла и шагов по каменным плитам.       Я застегнула последнюю пряжку на ремне УПМ и глубоко вдохнула. Металл был холодным, тяжёлым — как и мысли, что не отпускали с утра.       Армин подошёл ко мне, держа в руках карту. — Мы выезжаем в город Трост, — сказал он негромко, чуть понизив голос, чтобы не привлекать внимания. — Есть слухи, что там действуют информаторы. Один из них вроде бы связан с торговцами оружием. — И мы идём туда под прикрытием? — уточнила я, принимая от него карту. — Да, — кивнул он. — Жан будет выдавать нас за охранников каравана, а ты и я — как будто нанятые из разведкорпуса для сопровождения. Эрвин сказал, что это временно. Я хмыкнула, глядя на карту. — Слишком уж много слухов в последнее время. Армин тяжело вздохнул: — Да. И все они слишком точны.       Мы оба замолчали. Тишина между нами была не из тех, что тяготят — скорее из тех, где нет нужды что-то объяснять.       С другой стороны двора послышался голос Леви: — Арес!       Я обернулась. Он стоял в нескольких шагах, с привычно спокойным выражением лица, но в его взгляде скользнуло что-то — едва заметное, мимолётное, но я успела это уловить. Я подошла к нему. — Да, капитан?       Он медленно провёл взглядом по моему снаряжению, потом сказал: — Ты готова? — Всегда. — Не всегда, — ответил он спокойно, почти равнодушно, но угол его рта чуть дрогнул. — Постарайся вернуться с тем же выражением лица, с которым уходишь. — А если не получится? — спросила я с тонкой усмешкой. Он посмотрел прямо в глаза. — Тогда я всё равно найду способ отмыть снаряжение от крови. Я усмехнулась, качнув головой. — Ты ужасный мотиватор, Леви. — Зато честный, — ответил он. Пауза повисла между нами. Секунды казались длиннее, чем обычно. — Серьёзно, — сказал он после короткой тишины. — Если что-то покажется подозрительным — отступай. Армин там умный, слушай его. — Я знаю, — тихо сказала я. — Вы уже говорили. — Я повторяю, потому что ты умеешь забывать, когда начинается хаос.       Я не стала спорить. Он был прав. И всё же что-то в его голосе было другим — будто не просто забота командира, а что-то более личное, едва ощутимое, что нельзя было назвать словами. — Мы выезжаем через десять минут, — сказала я, отворачиваясь. — Угу, — только и ответил он. Я не видела, но почувствовала, что он продолжает смотреть вслед.       Дорога к Тросту была знакомой, но на этот раз тишина тянулась тяжелее, чем обычно. Мы ехали в небольшом составе — всего пятеро: я, Армин, Жан и двое старших разведчиков. Лошади шагали ровно, копыта отбивали глухой ритм по твёрдой земле.       Жан ехал рядом, нервно покручивая поводья. — Как думаешь, — сказал он, — если этот «развозчик» действительно передаёт информацию, кто за ним стоит? — Кто угодно, — ответила я, не поднимая взгляда. — Любой, кому выгодно, чтобы разведкорпус не выходил за стены. — Или чтобы мы вышли и не вернулись, — тихо добавил Армин, глядя вдаль.       Солнце уже клонилось к закату, небо окрашивалось в медные тона. Я смотрела на горизонт и чувствовала странное напряжение — будто впереди нас ждало не просто задание, а нечто большее. — Тебя что-то тревожит? — спросил Армин, когда заметил, что я уже долго молчу. Я медленно покачала головой. — Просто… не покидает ощущение, что всё это — ловушка. — Эрвин не стал бы посылать нас в город без причины, — сказал Жан, чуть повышая голос, будто отгоняя сомнения. — Я знаю, — кивнула я. — Но иногда даже лучшие планы рушатся из-за одной мелочи. — Или из-за человека, — добавил Армин вполголоса.       Эта фраза повисла в воздухе, как лезвие. Мы все трое замолчали.       К вечеру мы достигли Троста. Город жил своей жизнью: шумные улицы, запах жареного мяса и свежего хлеба, уличные торговцы, дети, бегущие мимо — всё выглядело слишком обыденно, чтобы быть опасным.       Но именно в этом и была опасность.       Мы остановились у старого склада, который служил временной базой для разведки. Двое старших разведчиков быстро разошлись по своим делам, оставив нас троих ждать новых указаний.       Армин разложил карту на ящике и тихо произнёс: — Информатор должен появиться завтра утром. Но сегодня вечером можно проверить пару мест — старые таверны и рынок. Жан потянулся, хмыкнув: — Отлично, значит, пойдём пить. — Не пить, а слушать, — поправил Армин. Я улыбнулась. — Ладно, разделимся. Я проверю рынок, вы — таверны. — Арес, подожди, — сказал Армин. — Может, лучше вместе? — Нет, — покачала я головой. — Если нас будет трое, привлекём внимание. Я просто посмотрю, что происходит. Жан пожал плечами: — Твоя жизнь. — Моя ответственность, — ответила я спокойно и, не дожидаясь их возражений, вышла.       Город окутывал вечерний свет, шум стихал, уступая место приглушённым голосам, шороху шагов и запаху ночи. Я шла вдоль улиц, глядя на людей — обычных, живых, дышащих. Они даже не подозревали, как близко к ним проходят те, кто каждый день рискует ради их мира.       И всё же среди лиц вдруг мелькнуло что-то знакомое. Силуэт. Взгляд. Слишком короткий миг, чтобы быть уверенной — но достаточно, чтобы сердце сбилось с ритма. Я ускорила шаг.       Я свернула в узкий переулок, где пахло влажным камнем, вином и пылью. Тишина была вязкой, будто воздух сам затаил дыхание. Шаги впереди — лёгкие, неровные. Кто-то спешил, стараясь не шуметь.       Я тихо сняла защитный плащ, чтобы не мешал движениям, и нащупала рукоять кинжала. — Эй, — позвала я спокойно, но достаточно громко, чтобы звук отразился от каменных стен. — Остановись.       Фигура передо мной замерла. Потом медленно обернулась. Мужчина — невысокий, в грязном плаще, с тенью щетины и слишком спокойным взглядом. — Ты не из городской стражи, — произнёс он с еле заметной усмешкой. — Верно, — я приблизилась на шаг. — Но я всё равно могу задать вопросы.       Он чуть прищурился, будто что-то прикидывая. — Тебя прислали из разведкорпуса? — Возможно. А ты — тот, кого мы ищем?       Он засмеялся коротко, без радости. — Зависит от того, что ты ищешь.       Я сделала ещё один шаг, чувствуя, как рукоять кинжала теплеет в ладони. — Я ищу человека, который передаёт информацию за стены.       Его усмешка поблекла. На долю секунды взгляд стал другим — резким, холодным. — Интересно, кто тебе сказал, что я занимаюсь чем-то подобным? — Слухи. — А ты им веришь? — Когда слухи совпадают с фактами — да.       Он посмотрел на меня пристально, слишком долго, будто изучая каждую деталь. Потом тихо произнёс: — Эти глаза… Я замерла. — Что?       Он сделал шаг вперёд. Теперь его лицо оказалось ближе, и в тени оно казалось бледнее, чем при свете фонарей. — Я помню их. Ты… ты была там. — О чём ты? — В подвале. — Его голос сорвался на шёпот. — Среди других детей.       Сердце будто на миг перестало биться. Воздух стал холодным, тяжёлым. Я отступила на шаг, не в силах ни вдохнуть, ни ответить. — Ты… ошибся, — сказала я тихо, чувствуя, как дрожит голос. Он покачал головой. — Нет. Я видел тебя. Маленькая девочка с этими же глазами. Я думал, все они умерли.       Мир словно съёжился до узкого тоннеля. Его слова звучали глухо, будто через толщу воды. — Замолчи, — прошептала я, не узнавая свой собственный голос. — Замолчи.       Он усмехнулся — горько, безумно. — Они делали с вами то, чего не должен был видеть ни один ребёнок. Эксперименты… — Хватит! — крик сорвался прежде, чем я успела осознать.       Я шагнула к нему, но тут из-за угла раздались шаги. Жан и Армин. — Арес! — Армин выскочил в переулок, увидев меня с ножом в руке. — Что происходит?       Мужчина уже не пытался убежать. Он поднял руки, усмехаясь. — Поздно. Она уже вспомнила. — Увести его, — выдохнула я, глядя в пустоту.       Жан мгновенно подбежал, заломив ему руки. Армин осторожно коснулся моего плеча. — Арес… всё в порядке? Что он сказал? Я покачала головой. — Ничего. Просто… бред.       Но голос звучал глухо, словно не мой.       Армин хотел что-то спросить, но я уже отвернулась, чувствуя, как в груди поднимается паника. «Ты была там…» — слова эхом отдавались в голове, как звон колокола, не дающий покоя.       Я не помнила никакого подвала. Не помнила никаких экспериментов. Но почему же всё внутри отзывалось таким болезненным, таким знакомым страхом?       Небо над городом потемнело. Где-то вдали лай собаки разрезал ночь. А я стояла посреди переулка, глядя на землю, и впервые за долгое время почувствовала: мир, который я знала, начинает рушиться.       Когда его увели, я ещё долго стояла на месте, глядя в пустоту между домами. Воздух был тяжёлым, пах пылью, потом и тревогой.       Шаги Армина и Жана стихли за углом. Только отдалённые крики городской стражи доносились издалека — приглушённо, словно из другого мира. «Ты была там. Среди других детей».       Я закрыла глаза. Эта фраза уже звучала когда-то. Те же слова, почти тем же голосом.       Несколько месяцев назад — на вылазке в старый сектор Троста. Тогда тоже поймали информатора, человека, который, по словам Эрвина, “знал слишком много о передвижениях разведкорпуса”. Мне тогда поручили доставить его в штаб под охраной.       И в ту ночь, в темнице, он тоже посмотрел на меня и прошептал — почти с ужасом: «Я… знаю тебя. Ты — из подвала. Из тех… экспериментов».       Тогда я решила, что он бредит. Он был напуган, ранен, бормотал что-то невнятное.       Я не придала этому значения. Но теперь — второй человек, не связанный с первым, говорит то же самое. Те же слова. Тот же холод в голосе.       Я не могла найти этому объяснение. Шагнула в тень, прислонилась спиной к холодной стене.       Мир будто дрожал, границы реальности смазались. Ладони липкие от пота, пальцы всё ещё дрожат. «Двое. Двое сказали одно и то же». Это не случайность. Не совпадение.       Я почувствовала, как внутри поднимается тошнота — не от страха, а от чего-то другого. От ощущения, будто всё это уже было.       Мимолётные образы вспыхивали в голове, как обрывки чужих воспоминаний: — холод, — крик ребёнка, — металлический запах, — шаги по каменному полу, — свет лампы над столом, — и чей-то голос, мужской, низкий, ровный: «Не бойся. Всё ради будущего человечества».       Я открыла глаза. Всё исчезло. Только переулок, только я — и ночь, пропитанная шепотом прошлого. — Арес! — донёсся голос Жана. — Мы уходим.       Я выдохнула и кивнула, не оборачиваясь. — Иду.       Мы шли по узким улицам, и я ловила себя на мысли, что каждый шаг будто даётся через силу.       Жан что-то бормотал — про то, что “этот тип явно связан с чем-то большим”, Армин рассуждал о совпадениях, но я почти не слышала.       Каждое слово предателя врезалось в сознание, как заноза: “Ты была там.” “Я думал, все они умерли.”       Я вдруг поняла, что, если это правда… то кто я? И почему я ничего не помню?       Я сжала кулаки. Нет. Сейчас не время думать об этом. Главное — доставить информатора живым. Потом — отчёт. Потом можно будет разобраться.       Но где-то внутри уже шевелился страх. Страх, что ответы могут оказаться страшнее самой лжи.       Когда мы вернулись в безопасный дом, где расположилась группа, я осталась у двери, не заходя внутрь. Армин посмотрел на меня с тревогой: — Ты уверена, что всё в порядке? Я кивнула, не встречая его взгляда. — Всё хорошо. Просто устала.       Он хотел что-то сказать, но, видимо, передумал. А я лишь прошептала про себя: — Второй человек… второй…       И внутри всё оборвалось.       Ночь выдалась душной, безветренной. Окна в доме были распахнуты настежь, но воздух внутри стоял тяжёлый, как перед бурей.       Я сидела на подоконнике, глядя на узкую улочку внизу. Мимо проходили редкие прохожие, город постепенно затихал. Армин и Жан спали в соседней комнате, а я… я даже не пыталась лечь.       С каждым часом слова предателя становились громче, будто он стоял прямо за спиной. «Ты была там. В подвале».       Сначала я пыталась убедить себя, что это просто совпадение, что и первый, и второй могли спутать меня с кем-то другим. Но чем больше я думала — тем меньше верила.       Я не помню своего детства. Точнее, помню его слишком смутно — как сквозь туман. Осколки: огонь, холод, запах спирта, тихие шаги, что-то металлическое в руке взрослого. И глаза — глаза женщины, которая шептала мне: «Не бойся, Арес. Всё скоро закончится».       Я тряхнула головой, выдохнула. — Чёрт…       Пальцы дрожали, когда я достала из-за пояса флягу. Вино — Леви бы меня за это убил, но я всё равно отпила глоток. Горло обожгло, а в голове стало чуть яснее. Не помогло, но хоть притупило гул внутри.       За дверью кто-то прошёл — тяжёлые шаги, ровные, уверенные. Я бы узнала их из тысячи. Леви.       Он всегда ходил тихо, но у этого дома скрипели половицы — я запомнила, где именно. Я затаила дыхание. Он остановился у двери, будто прислушиваясь. А потом постучал — коротко, глухо. — Не спишь?       Голос его был тихий, но почему-то очень живой. Я не ответила сразу, просто посмотрела в окно, потом на дверь. — Нет, — наконец сказала я.       Он вошёл, не дождавшись разрешения, как обычно. Тусклый свет лампы упал на его лицо — уставшее, но собранное. Леви выглядел так, будто не спал несколько суток, но внутри него всегда царил порядок, холодный и чёткий, как клинок. — Армин сказал, ты странно себя вела после допроса, — произнёс он, опираясь о стену. — Странно? — я усмехнулась, но голос дрогнул. — Может, потому что этот человек нес бред?       Он не ответил. Просто посмотрел — прямо, внимательно, как будто пытался что-то прочитать во мне. — Что он сказал? — спокойно спросил Леви. — Ничего, что имело бы смысл, — я быстро отвела взгляд. — Арес, — в его голосе не было ни капли раздражения, но от этого стало только труднее. — Я видел, как ты вышла из переулка. Ты побледнела, как призрак. Он тебя задел. Что он сказал?       Я молчала. Он шагнул ближе. — Я не люблю, когда мне лгут, — тихо. — Особенно мои люди.       Эти слова должны были прозвучать как угроза. Но не прозвучали. Они были другими — мягче, почти заботливыми.       Я подняла взгляд, встретилась с ним глазами. Всё внутри сжалось. — Он… узнал меня, — прошептала я. — Сказал, что видел раньше. В каком-то подвале. Что я была… одной из детей. Леви нахмурился. — Что за подвал? — Я не знаю. — Голос мой сорвался. — Я ничего не помню, Леви. Совсем ничего. Только… фрагменты.       Он не ответил сразу. Несколько секунд просто молчал, словно взвешивал каждое слово. Потом коротко сказал: — Понятно.       Я опустила голову, чувствуя, как где-то глубоко внутри поднимается то самое, чего я боялась — дрожь, почти истерика. — Я, наверное, просто устала, — выдавила я. — Всё это слишком. — Может быть, — произнёс он, тихо. — Но если это не совпадение, нам нужно понять, кто этот человек. И почему он тебя узнал. — Ты думаешь, я… связана с ними? — Я не удержалась от горькой усмешки. — С кем угодно, кто предаёт, кто шпионит?       Леви посмотрел на меня спокойно, почти устало. — Я не думаю. Я проверяю.       Между нами повисла тишина. Она не была враждебной — просто тяжёлой. Он подошёл к столу, взял флягу, понюхал и поднял бровь. — Вино? Я пожала плечами. — Только чуть-чуть. — “Чуть-чуть” не лечит головную боль, — сказал он, но поставил флягу обратно. — Спи. Завтра доложим Эрвину. — Я не хочу… — начала я, но он перебил: — Это приказ.       Он уже собирался уйти, но остановился у двери, будто вспомнил что-то. — Арес. Я подняла глаза. — Если тебе что-то всплывёт… — он на секунду замолчал, выбирая слова. — Не держи в себе. Неважно, что это.       Я кивнула, хотя знала — не смогу.       Когда дверь за ним закрылась, я рухнула обратно на подоконник. Город спал, а я — нет. И где-то внутри медленно, незаметно, начинала трескаться та стена, которую я столько лет выстраивала вокруг себя.       Я не знаю, сколько прошло времени после того, как Леви ушёл. Часы на стене отсчитывали минуты, но я не могла заставить себя лечь. Сон не приходил.       Я снова открыла окно. Ветер донёс запах дыма — где-то далеко, ближе к центру, горели ночные лампы, слышались редкие шаги патруля. Всё было таким… обычным. Но внутри всё крошилось.       Я снова прокручивала разговор. Двое информаторов — два совершенно разных человека, в разное время, с разных концов Стен — и оба сказали одно и то же. «Я видел тебя раньше». «Ты была там, в подвале».       Как это вообще возможно? Я ведь помню… или мне только кажется, что помню? Моё детство — это крошечные куски чего-то чужого. Как будто кто-то нарочно вырезал середину, оставив только края.       Всё начинается с того, что я — маленькая, стою перед домом за Стенами. Лицо матери размыто, но руки — тёплые, мягкие. Потом вспышка света, крики, железо, кровь. А потом — пустота.       Я сжала ладони так, что ногти впились в кожу. Хотелось кричать, но я не могла. Только тишина, только собственное дыхание.       Я вспомнила лицо предателя. Он говорил спокойно, даже жалостливо. Будто видел во мне не врага, а что-то, что сам не мог понять. «Ты одна из тех детей… Тех, кого они забрали».       Кого они? Я закрыла глаза, пытаясь отогнать наваждение, но вместо этого перед глазами встали другие — те, кого я знаю.       Леви. Армин. Ханджи. Все они смотрят на меня, как на союзника, на человека, которому можно доверять. А что если — нет? Что если всё, чем я стала, — просто часть какой-то чужой игры?       Я не заметила, как начала плакать. Слёзы падали на ладони, почти беззвучно, но каждую я ощущала, будто удар. Истерика была тихой — без всхлипов, без слов. Просто внутреннее, глухое сотрясение изнутри. — Что со мной не так… — выдохнула я едва слышно. — Что вы со мной сделали?       Эти слова прозвучали так, будто я обращалась не к себе, а к кому-то, кто где-то рядом. К тем, кто всё ещё тянет нити из прошлого.       Я чувствовала, как в груди поднимается волна — страх, злость, растерянность. Хотелось выскочить на улицу, бежать куда угодно, только не оставаться здесь, в этой душной комнате, где стены будто шепчут.       Я встала, подошла к умывальнику и плеснула холодной воды на лицо. В зеркале — бледное отражение, заплаканные глаза, растрёпанные волосы.       И на мгновение мне показалось, что в отражении мелькнуло что-то ещё. Кто-то. Чужая тень позади. Я резко обернулась — пусто. — Нервы… — прошептала я. — Просто нервы.       Но сердце колотилось слишком быстро, чтобы поверить в это.       Я вернулась к кровати, рухнула на неё и сжала подушку. Вино, усталость, мысли — всё смешалось. Сознание плыло.       Перед тем как провалиться в тревожный, беспокойный сон, я услышала тихий голос — не реальный, а изнутри: Ты вспомнишь, Арес. Всё, что они пытались стереть, вернётся.       Я вздрогнула, но глаза уже не открылись.

***

      Утро было серым, мутным. Солнце не пробивалось сквозь облака. Я проснулась с тяжестью в груди, будто не спала вовсе.       Когда вышла на улицу, Леви уже стоял у калитки. Светлая рубашка, перчатки, привычная сдержанность. Он заметил меня сразу — взгляд короткий, оценивающий. — Выглядишь паршиво, — произнёс он спокойно. — Спасибо, — хрипло ответила я. — Ты тоже выглядишь прекрасно, капитан.       Он приподнял бровь, но не ответил. — Мы уходим через десять минут. Эрвин хочет, чтобы ты пошла с нами. — Куда? — На допрос. Второй информатор. Сердце будто споткнулось. — Опять? — Да. И, — он задержал на мне взгляд, — постарайся не устраивать драму на этот раз.       Я кивнула. Но внутри всё оборвалось.       Допрос проходил в подвале штаба — холодном, с низким сводчатым потолком и одним тусклым фонарём, который отбрасывал длинные тени. Мне казалось, что даже воздух там плотнее: запах сырости, железа и старой бумаги смешивался в один тяжёлый, давящий коктейль. Я стояла в полуоткрытой двери — сначала по глупой нерешительности, а потом уже намеренно: мне казалось, что если я не уйду сейчас, то застряну здесь вместе с теми словами, которые уже звучали дважды, и которые я будто бы слышала снова и снова внутри собственной головы.       В комнате сидели Эрвин и Ханджи. Эрвин — в своём спокойном, тяжёлом молчании, руки сложены на столе так, как будто он держит в пальцах весь вес принятых решений. Ханджи — в возбуждённой, но направленной в конструктив русле энергии: глаза искрились, руки не могли сидеть на месте. Леви стоял в дверном проёме: обыкновенно неподвижный, как скала, но я видела, как сжатые мышцы в шее выдают напряжение.       Посреди комнаты, скованный цепями, сидел тот самый мужчина: невысокий, сморщенный от усталости и ночных бдений, с жёсткими волосами и руками, испачканными чем-то, что могло быть и грязью, и кровью. Его глаза метались по лицам, но в какой-то момент — как будто память подвела — они слиплись на мне и остановились. В этот миг я почувствовала, как воздух вокруг меня сжался. — Итак, — начал Эрвин ровно. — Ты назвал себя Развозчиком. Ты сотрудничал с кем-то, кто передавал сведения о передвижениях разведкорпуса и гарнизона. С чего началось? Кто ваш хозяин?       Мужчина вздохнул, он казался уже выжатым до сухости. Но, когда он говорил, голос его почему-то не был злым — скорее огорчённым, как у человека, который видит, как рушатся его попытки оправдаться. — Они платили, — проговорил он хрипло. — Не за деньги даже. За обещания. За то, чтобы нас не трогали. Мы думали, что это просто торговля. Но они знали имена, маршруты, графики… Они знали всё. Кто-то из вас им говорил. Кто-то — давно. Не я. Я был лишь частью цепи.       Ханджи нахмурилась, пальцы её задрожали над блокнотом. — “Кто-то из вас” — это многое. Кто именно? Ты мог бы назвать имя, если хочешь жить.       Мужчина смешал губы в горькой улыбке. Он опустил голову и медленно произнёс: — Я видел её тогда. Маленькая девочка с зелёными глазами. Я думал, она умерла. Но видел… те же глаза. Они брали детей из приютов и деревень. Говорили, что это — проект. Для будущего. Она выжила.       Слова звучали как удар. Что-то внутри меня ушибилось, будто кто-то ткнул пальцем в старую боль. Я отступила, опираясь спиной о стену коридора, и ощутила, что ладони становятся липкими. Ханджи резко оглянулась в мою сторону, заметив, что я побледнела, но промолчала — думающий человек знает, когда не мешать. — Опиши её. Как выглядела девочка? — потребовал Эрвин, но в голосе его звучало уже не только расследование, но и личная резкая заинтересованность. — Тонкое лицо. Глаза зелёные… — раздумчиво произнёс мужчина. — Короткие тёмные волосы. В глаза ей было страшно смотреть — как будто там было слишком много понимания для ребёнка. Я видел её в подвале, за железной дверью. Нас загоняли туда маленькими группами. Они брали кровь, измеряли реакции, смотрели на мышцы, на память… Я не понимаю тогда. Мне платили — и я молчал.       Слова висели в воздухе, как натянтая струна, и дрожали. Эрвин сжал губы, закрыв взгляд, словно пытаясь не выдать эмоций, которые было нельзя выдавать. Ханджи щёлкнула языком, записывая в блокнот детали, её глаза крошечными искрами пытались просверлить мир до сути. Леви вообще не двигался — он слушал, и его взгляд был на мне как будто чтение диагноза.       Я почувствовала, что горло сжало. В памяти всплыла картинка — и не картинка, а ощущение: холодный камень, шум воды в металле, укол в руке, ночной свет, чужие руки над моим телом. Я не могла уверенно сказать, что это настоящее воспоминание — оно приходило не так, как дни и лица, которые можно вспомнить и перечислить. Это было похоже на запах, который вдруг возвращает всю комнату — ярко и неотвратимо. — Вы говорили, — продолжал мужчина, уже шёпотом, — что из этих детей будут делать сильных. Что они проживут дольше. Что они… пригодны. Некоторые помирали. Некоторые уходили. Но она… она жива была. Я клялся себе, что никогда больше не буду молчать. Но сказать правду — это опасно.       Ханджи нахмурилась сильнее. — По твоим данным, — сказала она, — кто был организатором? Был ли кто-то из тех, кого мы знаем?       Мужчина задрожал. — Я не знаю имен. Они прикрывались, — ответил он. — Но иногда люди приходили в тёмных мундирках с гербом. Иногда — в гражданской одежде и с паспортами купцов. Они знали, кто из нас куда едет, когда едем. Одно я помню точно: когда я увидел ту девочку… её глаза — они были как… как будто знавали счёт дней у каждого из нас. Как будто внутри неё было время.       Когда он сказал «она», я ощутила, что мир уходит из-под ног. Словно тонкая трещина в стене разошлась и выпустила ветер, который принес с собой запах подвала, железа и чего-то ещё — запах старой лаборатории. Я закрыла глаза; в душе — паника, в горле — сухая, бесформенная ревность к собственному прошлому, которое не давало о себе знать. Все слова мужчины были каким-то зеркалом, в котором отражались фрагменты, которые я давно думала, что скрыты навсегда. — Ты уверен, что не спутал? — спросил Эрвин тихо, но в его голосе уже не было обычной деловой сдержанности. — Ты не мог принять за неё кого-то другого? — Она была особенная, — шепнул мужчина. — Они пытались стереть у неё страх. Но её глаза… Я видел их в темноте. И когда она смотрела на нас — мне казалось, всё её прошлое было в этих глазах. Я не люблю лгать, сэр.       Леви впервые с момента, как мы вошли в подвал, произнёс слово. Не командирский приказ и не сарказм — просто коротко, лёжащее как факт: — Как давно это было? — Много лет назад, — ответил мужчина. — В старых сооружениях у реки. Они брали детей со окраин. Я носил им провизию. Видел их. И потом пытался отвести глаза. Но не смог.       Ханджи подняла блокнот, пальцы её дрожали, но ум оставался чётким. — Ты был информатором для кого-то ещё? Ты не сам организовывал эти передачи? — Я просто носил. Я боялся, — повторил он жалостливо. — И когда сказали, что в живых осталась единственная — я заснул от страха. А теперь она тут, в корпусе. Я увидел глаза.       Эти слова разнеслись по моему телу как холодный удар. Корпус. Я — в корпусе. Эта мысль была одновременно абсурдна и очевидна, как обнаружение чужой руки в собственной ладони. Мне вдруг стало тяжело дышать. Голова закружилась. Я взяла себя за руку так, как будто пыталась удержать конечность от того, чтобы уйти.       Эрвин резко встал из-за стола и сделал шаг к двери. — Выведите его во двор, — сказал он под гнев. — Неизвестность — не наш друг. Ханджи, подготовьте анализы.       Они вывели пленника. Я услышала топот шагов, скрип дверей, затихающий голос Ханджи, которая приказывала исследования. Потом — тишина. И я осталась в коридоре с собственными голосами в голове.       Я дрожал от того, что только что услышала. Два человека — оба «узнавали» меня. Два разных информатора, и оба упоминали подвал, проект, детей. Как это могло совпасть? Как одна и та же деталь — «зелёные глаза», «подвал», «проекты» — оказалась связана именно со мной? Это было почти безумно, ужасно неправдоподобно — и одновременно неотвратимо. Внутри всё зашумело.       Я отступила в тень и прижала ладони к грудной клетке, пытаясь задержать дыхание. Было ощущение, будто кто-то вскрыл старую рану, теперь текшую и болезненную. Я не знала, смеяться мне над этим или плакать оттого, что правда, если это правда, втянет в себя всех, кого я любила. — Ты в порядке? — услышала я знакомый голос.       Это был Леви. Он стоял в дверях, одной ладонью опираясь на косяк. Его лицо было стальным, но в нём мелькнула искра человека, который просто не может оставаться равнодушным, когда его люди рушатся. — Да, — выдавила я, но в голосе слышалась липкая ложь. — Всё нормально.       Он сделал шаг в коридор и подошёл ко мне ближе, так, чтобы я почувствовала запах его кожи — сухой, мылкий, с лёгкой нотой металла. Его присутствие сейчас было чем-то вроде спасительного каната. — Ты лжёшь, — сказал он тише, чем обычно, и в этой фразе было не упрёк — а забота, от которой мне стало и тяжело, и неловко. — Я вижу это по тебе. Говори.       Внутри всё ломалось. Мой рот был сух; слова, казалось, застряли на языке, как будто хранили в себе чей-то запрет. Я понимала — если скажу, то откроется что-то, что нельзя будет закрыть обратно. Но молчание теперь уже казалось предательством не меньше, чем признание: предательством по отношению к тем, кто рядом, и одновременно — невозможностью выдать себя.       Я откинулась на стену и закрыла глаза. Наконец, шепотом, почти шёпотом, выдавила: — Два человека сказали одно и то же.       Он молчал, глядел на меня так, будто решал, как напомнить человеку о том, что шансов нет на самостоятельное решение. Затем тихо сказал: — Ты не одна в этом. Мы разберёмся.       Эти слова были просты, но в них залегало обещание, которое звучало как ответственность и как угроза одновременно.       Я кивнула, не в силах ничего добавить. Внутри — шторм. Снаружи — простая действительность: шаги, голоса, железо. И я — между прошлым, которое, возможно, возвращается, и настоящим, где тысячи людей рассчитывают на мою стабильность.       Вечером, когда остатки света растаяли, а в замке повисла та особая ночь, когда слышно каждое дыхание, я не могла заснуть. Тени в комнате казались ожившими. Память стучала в виски, и вдруг я заметила на запястье лёгкий рубец — я никогда раньше специально не обращала внимания — тонкая бледная линия, как будто кто-то аккуратно выжёг что-то под кожей. Сегодня, при свете лампы, она казалась чуть ярче, как будто проступая изнутри.       Я провела по ней пальцем — и ощутила покалывание, словно под кожей что-то дернулось. Это было не иллюзией. Я отдернула руку и уставилась на пятно, как будто в нём мог быть ответ.       В дверях неожиданно появился Леви. Он молча подошёл, оперся о косяк, увидел пальцы на запястье, и его взгляд стал жестче. Он не сказал ни слова, только сел на край кровати и тихо произнёс: — Завтра мы начнём с анализа. Ханджи и Нанаба займутся рубцом. Ты будешь с ними.       Я подняла голову. Сердце застучало так громко, что, казалось, его слышали все. Я попыталась улыбнуться, но улыбка истончилась. — Хорошо, — сказала я.       Он встал, наклонился и на секунду коснулся моего плеча — случайно или нет, я не знала. Но этот жест был как ещё одно обещание: он не отпустит это дело.       Когда он ушёл, я осталась одна, и в комнате снова поселилась тишина. Я и эта маленькая, едва заметная линия на запястье — вещи, указывавшие на то, что прошлое не угасло. Оно шевелилось под кожей, шептало мне и грозило вскрыться в любой момент.       Ночь была долгой. Я думала о том, что, возможно, чёрные тени детства начали расползаться по сегодняшнему дню, как пятно масла. И если это так — то мне придётся выбирать: дать правде выплыть и погубить тех, кого я люблю, или хранить молчание и сгущать над собой будущую бурю.       Я закрыла глаза, но сон не пришёл. В голове звенела одна мысль: я — не та, кем я думала себя. И это знание — как груз, который невозможно просто положить на полку.       От сна не было и следа. Я лежала на боку, уставившись в стену, по которой скользили бледные полосы света из окна. Где-то за стеной перекликались ночные часовые, скрипнула дверь — и снова тишина. Только сердце гудело в груди, как будто кто-то за стеной бил по струне.       Когда рассвело, я почувствовала себя так, будто не спала вовсе. Мир вокруг будто потускнел — не от усталости, а от переизбытка мыслей. Я попыталась привести себя в порядок: умыться, пригладить волосы, застегнуть жилет — но всё казалось автоматичным, как будто я делала это не я, а кто-то, кто примеряет моё тело на себя.       В коридоре пахло свежей пылью и кипятком. Кто-то уже разносил чай и завтрак, а на лестнице слышались шаги — мерные, короткие, с характерным стуком каблука. Я знала эти шаги безошибочно.       Леви остановился рядом, бросил короткий взгляд — оценивающий, привычный, но на долю секунды в нём мелькнула человеческая теплинка. — Соберись. Ханджи ждёт в лаборатории. — Голос его был сдержанным, но не холодным. — И не вздумай падать в обморок, если начнут задавать вопросы.       Я едва кивнула.       Мы шли по узкому каменному коридору — он впереди, я чуть позади. Я чувствовала, как шаги отдаются гулом под подошвами, и этот ритм будто отбивал время, отсчитывая моменты до чего-то, что должно было случиться.       Лаборатория Ханджи находилась в дальнем крыле замка, куда редко кто заходил. Воздух там всегда пах спиртом, железом и бумагой — странное сочетание, но для неё привычное. Когда мы вошли, она уже стояла у стола, заваленного стеклянными колбами, и что-то быстро записывала. Нанаба — рядом, спина прямая, руки скрещены. — О, наконец-то! — Ханджи, как всегда, говорила быстрее, чем думала. — Садись, Арес. Мы кое-что проверим. Не бойся, резать никого не будем. Пока. Я слабо усмехнулась. — Уже легче.       Она махнула рукой на стул. На столе лежали бинты, небольшой набор инструментов и крошечный аппарат с тонкими иглами — один из тех, что Ханджи выпросила у военных врачей. — Нам нужно взглянуть на твой рубец, — сказала она, надевая перчатки. — Леви рассказал.       Я посмотрела на него — он стоял у двери, руки в карманах, молчал. Его взгляд был цепким, как у хищника, но сейчас в нём не было осуждения — только настороженность.       Я закатала рукав. Бледная линия всё ещё светилась на коже, чуть ярче, чем раньше. Ханджи нагнулась ближе, с интересом. — Странно… не похоже на обычный порез. Смотри, Нанаба — края будто зажили изнутри, не снаружи. Такое ощущение, будто ткань сама себя закрыла. — Возможно, химическое воздействие, — спокойно заметила Нанаба. — Или старая метка. — Да какая метка? — Ханджи щурилась, уже вытаскивая пинцет и ватный тампон. — Тут след, будто под кожу что-то вводили.       Слова резанули по нервам. Я вздрогнула, и Леви, не двигаясь, только сказал: — Осторожнее.       Ханджи отступила на шаг, подняв руки в примирительном жесте. — Всё в порядке. Я не собираюсь её мучить. Просто хочу понять, что это.       Я смотрела на линию на запястье. Чем дольше смотрела, тем сильнее казалось, что она пульсирует. Как будто под кожей действительно что-то живёт, крошечное, но настоящее. — Не трогайте, — выдохнула я. — Пожалуйста.       Ханджи посмотрела на меня внимательно, потом на Леви. Тот едва заметно кивнул — и она убрала инструменты. — Хорошо. Но ты должна понимать, — тихо сказала она, — если это связано с тем, о чём говорил информатор, нам нужно знать. Это может быть не просто шрам.       Я кивнула, но внутри всё дрожало. — Что ещё он сказал? — спросила я наконец. — Тот человек… после того, как я ушла.       Эрвин, — ответил Леви, — взял его под охрану. Говорит, завтра попробуют допросить снова. Может, вспомнит имена.       Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Он сказал, что я была одной из… тех детей, — произнесла я. — Что они делали опыты. Я не помню ничего. Но почему-то кажется, что он не лгал.       Ханджи тихо присела рядом, на край стола. — Память может закрывать то, что слишком больно. У детей так бывает. Ты могла быть там, могла нет. Нам нужно время, Арес.       Время. А что если времени больше нет?       Мысли метались. Я смотрела на свои руки — на каждую линию, на каждое пятно, будто пытаясь прочитать по коже правду.       Леви, стоявший всё это время у двери, вдруг подошёл ближе. Его голос прозвучал ровно, но мягче, чем я ожидала: — Тебе нужно отдохнуть. Сейчас это главное.       Я хотела возразить, но он уже повернулся к Ханджи: — Пусть результаты проверят. Потом сообщишь мне.       Он вышел первым, не дожидаясь ответа. Я задержалась, чувствуя на себе взгляд Ханджи — внимательный, почти материнский. — Он переживает, — сказала она тихо. — Просто не умеет это показывать.       Я ничего не ответила.       Коридоры штаба казались длиннее обычного. Каждый шаг отзывался эхом. Я не шла — я плыла в этом гуле, не чувствуя, где конец. На улице было пасмурно, над двором низко висели облака, пахло сыростью и железом. Солдаты проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то спорил. Обычный день. Только для меня всё это было как за стеклом — я будто не принадлежала этому месту.       Я поднялась по лестнице, чтобы вернуться в свою комнату, но, не дойдя до двери, услышала шаги позади. — Ты опять задумалась, — сказал Леви. — Слишком глубоко.       Он стоял, как всегда, сдержанный, руки в карманах, взгляд устремлён чуть в сторону. — Слишком много вопросов, — ответила я. — И ни одного ответа. Привыкай. — Он подошёл ближе. — Мы найдём, кто за этим стоит. Но пока не делай глупостей. — Я не ребёнок. — Иногда ведёшь себя как ребёнок.       Я усмехнулась. — А ты как человек, который всё знает. Он тихо хмыкнул. — Поверь, я тоже не всё знаю.       Мы молчали. Потом он добавил, уже совсем другим тоном, почти человеческим: — Если начнёшь вспоминать — не держи это в себе. Поняла?       Я кивнула. Он чуть дольше задержал взгляд, чем обычно, потом повернулся и ушёл.       Я стояла в коридоре, слушая, как удаляются его шаги. И впервые за долгое время почувствовала — страх не только за себя. Если правда, которую я вспомню, окажется связана с тем, что происходит за стенами, она может разрушить всё, что у нас осталось.       Вечером я сидела у окна. Небо за стеклом было мутным, серым. Вдалеке слышались голоса караула. Я снова разглядывала шрам. Казалось, он стал чуть ярче, как будто кожа под ним дышала.       И вдруг — миг, вспышка. В голове мелькнуло что-то: каменный подвал, приглушённый свет, металлический стол. Чьи-то голоса. Мужчина с пером за ухом, записывающий что-то в блокнот. И детский плач.       Я отдёрнула руку, дыхание перехватило. Всё исчезло так же внезапно, как пришло. Но след остался — в груди, в висках, в дрожащих пальцах. — Что это?.. — прошептала я.       В памяти остался запах — знакомый, едкий, металлический. Как от старых инструментов Ханджи.       Я встала, прошлась по комнате, но стены будто сжимались. В голове звенело. С каждым вдохом казалось, что воздух становится гуще.       И где-то внутри, под кожей, в той самой линии на запястье, будто что-то шевельнулось.       Я проснулась от собственного крика. Точнее — не крика, а судорожного вдоха, который будто прорвал плёнку между снами и реальностью. Сердце колотилось в груди, рубашка прилипла к спине, а воздух в комнате был густой, словно застоявшийся.       Я сидела на кровати, сжимая запястье. Под пальцами — тот же шрам. Только теперь он будто обжигал.       В висках ещё гудели образы — рваные, как киноплёнка, но чёткие в ощущениях: холодный подвал, запах сырости и железа, детские голоса. Один из них — мой. Я кричу. Тень человека в белом халате, и — звон металла. «Смотри на меня. Не бойся». Голос. Мужской. Ровный. Потом — боль.       Я резко открыла глаза, осознав, что не дышу. Воздух вырвался из груди со свистом.       На секунду я подумала, что сойду с ума, если не выберусь отсюда. Пальцы сами нашли флягу с водой, потом — куртку, накинутую на стул. Я вышла в коридор босиком, не включая свет.       Штаб спал. В коридорах стояла гулкая тишина. Лишь где-то за стеной слышался шум дождя — мелкий, редкий, но настойчивый.       Я спустилась вниз, в маленький внутренний двор. Воздух был влажным, пах землёй. Под ногами хрустел гравий.       Я встала под навесом, закрыв глаза. Холодный воздух немного остудил пульс, но внутренний жар не уходил. «Что со мной?» — подумала я. — «Почему всё возвращается именно сейчас?»       Внутри всплывал страх, глухой и липкий. А под ним — чувство, будто кто-то действительно наблюдает.       Я подняла взгляд — и увидела в полумраке знакомую фигуру.       Леви стоял у стены, скрестив руки на груди. Его присутствие было таким же тихим, как дождь. Он явно был здесь уже какое-то время. — Ты умеешь шуметь даже тогда, когда хочешь быть незаметной, — произнёс он спокойно.       Я слабо усмехнулась, хотя губы дрожали. — Не спится. — Похоже.       Он подошёл ближе, но не слишком. Просто так, чтобы мы могли видеть лица друг друга в тени. В свете тусклой лампы его взгляд казался мягче. — Что-то случилось?       Я колебалась. Сказать правду? Рассказать про голос, подвал, запах? Про то, что я чувствую, будто под кожей живёт память, которую я не просила? Я только покачала головой. — Просто кошмар. Он прищурился. — Плохой? — Такой, что не отличишь от реальности. Он молчал, а потом тихо сказал: — Это не просто кошмар, верно? Я опустила взгляд. — Не знаю.       Он сделал шаг ближе. От него пахло дождём и чем-то тёплым, едва заметным — как от старого дерева после грозы. — Слушай, — начал он. — Я не стану копаться в твоей голове. Это твоё дело. Но если всё это связано с тем, что было сегодня в лаборатории… тебе лучше не оставаться с этим одной. — Я не хочу, чтобы меня жалели. — Кто сказал, что я жалею? — сухо бросил он. — Я просто не хочу, чтобы ты в итоге вылетела из строя. — Всё сводится к дисциплине, да? — Это всё, что нас держит. — Он на мгновение отвёл взгляд. — Иногда и от себя самой.       Мы стояли молча. Я чувствовала, как дождь становится сильнее, как ветер треплет края плаща, но не могла оторваться от его взгляда. Он был резкий, прямой — как клинок, но в нём была та тишина, которую я не находила ни в ком другом. — Знаешь, — тихо сказала я, — ты иногда говоришь так, будто… сам боишься, что однажды не справишься. Он посмотрел прямо. — Может быть.       И шагнул ещё ближе. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовала тепло его дыхания. Его взгляд — цепкий, внимательный, изучающий. Он не тянулся, не касался, просто смотрел, будто проверяя, где грань — моя или его. — Ты снова дрожишь, — сказал он негромко. — Холодно? — Нет.       Он чуть нахмурился, потом сделал то, чего я не ожидала. Пальцами осторожно коснулся моего запястья — того самого, со шрамом. Я затаила дыхание. — Здесь? — спросил он. — Здесь.       Он не отводил руки. Только чуть сильнее прижал пальцы. — Болит? — Нет. Просто… кажется, что что-то там есть. Под кожей. — Это из-за страха. — Его голос стал ниже, тише. — Иногда он живёт под кожей, пока не найдёт выход. — А если это не страх?       Он на секунду задержал взгляд, потом резко убрал руку. — Тогда разберёмся.       Мы снова стояли напротив, между нами — дождь, тишина и напряжение, которое можно было резать ножом. Я не выдержала. — Почему ты всегда говоришь «мы»? — спросила я. — Даже когда это касается меня одной.       Он ответил не сразу. — Потому что ты — часть моей команды. — Команды. — Я усмехнулась. — Только и всего?       Он отвёл взгляд, но угол его рта дрогнул. — Если бы всё было так просто.       Я сделала шаг вперёд, сама не понимая зачем. Его глаза снова нашли мои. На мгновение показалось, что весь мир — это только это расстояние между нами. — Леви… — начала я. — Не сейчас, — перебил он мягко. — Просто… дыши.       И это прозвучало не как приказ — как просьба. Мы стояли так, пока дождь окончательно не перешёл в ливень. Он повернулся первым, глядя на сереющее небо. — Завтра утром Эрвин проведёт новый допрос. Будешь там. Я кивнула. — Иди спать, Арес.       Он пошёл к лестнице, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед — и впервые поймала себя на том, что боюсь не только правды, но и того, что она может разрушить это хрупкое что-то между нами.       Ночь была долгой. Когда я, наконец, уснула под утро, мне снился тот же подвал. Только теперь всё было яснее: детские силуэты, голоса… и тот самый мужчина — с пером за ухом. Он что-то писал в журнал. А потом поднял глаза. И сказал тихо, как будто прямо в ухо: — Добро пожаловать домой, девочка с меткой.       Я проснулась с криком, холодная от ужаса. Снаружи уже светало. Сегодня был допрос.       Свет был серым, выцветшим, как будто рассвет сам не решился до конца вступить в этот день. Я стояла у умывальника, глядя на отражение в мутном зеркале. Капли воды стекали по лицу, смывая остатки сна, но внутри всё равно оставалась липкая тяжесть.       Под глазами — синяки, кожа бледная, взгляд потускнел. «Прекрасно выглядишь для допроса», — мысленно усмехнулась я, вытирая лицо полотенцем.       Я надела форму, аккуратно застегнула ремни. Руки немного дрожали — не от страха, а от внутреннего напряжения, будто что-то внутри меня продолжало вибрировать после ночного кошмара.       Когда вышла в коридор, штаб уже оживал. Солдаты таскали ящики, кто-то громко спорил внизу, пахло хлебом и чаем из кухни. Жизнь продолжалась, как будто никто не заметил, что кто-то из них мог предавать остальных. Армин встретил меня у лестницы. — Ты не спала, да? — сразу спросил он, всматриваясь в лицо. — Похоже, все об этом знают, — устало ответила я. Он пожал плечами. — Сегодня допрос. Эрвин хочет, чтобы ты была там. — Знаю.       Мы прошли вместе до зала. Армин что-то рассказывал про записи из архива, но слова сливались в шум. Всё моё внимание было направлено на одно: комнату внизу, где уже несколько часов сидел тот самый информатор. Второй человек за короткое время, что произнёс фразу, от которой внутри всё похолодело. — «Ты была в подвале»… — произнесла я почти шёпотом. Армин обернулся. — Что? — Ничего. Просто… пытаюсь вспомнить.       Он хотел что-то сказать, но я уже ускорила шаг.       Когда мы вошли в зал, Эрвин стоял у длинного стола, листая бумаги. Леви — неподалёку, опершись на стену. В его позе была привычная сдержанная усталость, но взгляд, когда он поднял его на меня, был внимательным, почти оценивающим. — Арес, — сказал Эрвин, не поднимая головы, — садись. Сегодня ты здесь не как свидетель, а как наблюдатель. Я кивнула. — Поняла. Леви тихо добавил: — Но если этот ублюдок скажет хоть что-то странное, не вздумай бросаться. — Не собиралась, — сухо ответила я, хотя сама не была уверена.       Мы ждали минут десять. Тишина была тяжёлой, нарушаемой только шелестом страниц. Эрвин наконец отложил бумаги, кивнул в сторону двери. — Введите его.       Двое стражников завели мужчину. Невысокий, жилистый, с ввалившимися глазами и грязными руками. На первый взгляд — обычный рабочий. Но когда он поднял голову, его взгляд задержался на мне.       Мгновение — и губы его дрогнули в кривой усмешке. — Значит, и ты здесь.       Я почувствовала, как спина покрывается мурашками. — Мы знакомы? — холодно спросила я. — Не совсем, — сказал он. — Но я тебя видел. Давным-давно. Ты изменилась, конечно. Тогда ты была… меньше. И тише. Эрвин слегка приподнял бровь. — Что ты имеешь в виду?       Мужчина облизнул губы, явно наслаждаясь вниманием. — У вас интересная девочка в отряде. Я думал, такие, как она, давно мертвы. Леви мгновенно напрягся. — Поясни. — О, думаю, она сама знает, — с издёвкой произнёс он. — Ведь не зря вы все ищете тех, кто когда-то работал на военные лаборатории, верно?       Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Эти слова будто прорезали воздух, и Эрвин, уловив перемену в моём лице, повернулся ко мне. — Арес, — тихо произнёс он. — Он о чём-то говорит, что тебе знакомо?       Я открыла рот, но слова застряли в горле. Голос мужчины вновь раздался: — Подвал, маленькая. Ты должна помнить. Белые стены. Металлический стол. Врач с пером за ухом.       Всё вокруг будто растворилось. Слова обрушились на меня волной. Перед глазами вспыхнули образы — резкие, обжигающие: крики, запах крови, металлический лязг.       Я зажмурилась, схватившись за край стола. — Хватит, — резко сказал Леви, подойдя ближе. — Если ты не начнёшь говорить по делу, я выбью из тебя всё это сам. — Угрозы мне уже знакомы, — хрипло усмехнулся информатор. — Но я сказал правду. Она — одна из них. Из детей из Подвала. Тех, кто выжил.       Я не слышала, что сказал дальше Эрвин. Мир вокруг будто стал вязким, глухим. «Из детей из Подвала».       Сердце било так сильно, что я чувствовала его в висках. Я не помнила… но часть меня знала, что он не лжёт.       Леви заметил, как я побледнела, и коротко бросил: — Эрвин, выведи его.       Тот кивнул охранникам. Мужчину вытащили, а я осталась стоять посреди зала, не чувствуя ног. Леви подошёл ко мне ближе. — Сядь. Я покачала головой. — Я… всё в порядке. — Не похоже.       Его голос был низким, резким, но в нём слышалась тревога. Эрвин подошёл ближе, положил ладонь на край стола. — Арес, ты знала об этом? О том, что за организация он говорит? — Нет… я… — я сглотнула. — Я не знала. — Но он тебя узнал, — тихо сказал Эрвин. Я закрыла глаза. — Я не могу это объяснить.       Леви смотрел молча. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, но в нём не было осуждения. Только понимание. И то, что пугало сильнее всего. — Ладно, — произнёс наконец Эрвин. — На сегодня хватит.       Он вышел первым. За ним — Армин, который всё время стоял в тени, не проронив ни слова. Когда дверь закрылась, остались только мы с Леви.       Он молчал. Я тоже. Воздух был густым, пропитанным страхом и чем-то ещё — неуверенностью, беспомощностью, непроизнесёнными словами. — Он не соврал, да? — наконец спросил он тихо. Я прикусила губу. — Я… не знаю. Но кажется… да.       Леви подошёл ближе, положил ладонь на край стола, склонился так, что его взгляд оказался на уровне моего. — Тогда слушай. Что бы это ни было — мы разберёмся. Но ты должна говорить. Мне. Эрвину. Кому угодно. — Я не могу. — Почему? Я опустила голову. — Потому что если это правда, тогда всё, чем я была… ложь.       Он долго молчал, а потом тихо, почти неслышно, произнёс: — Иногда ложь — единственное, что позволяет выжить.       Я посмотрела на него. И впервые за всё время почувствовала, как что-то внутри треснуло.       Он выпрямился, отступил на шаг. — Иди отдохни.       Я кивнула и вышла, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы, которых я не могла остановить.       Я закрыла за собой дверь и какое-то время просто стояла, прислушиваясь к тишине. Воздух в комнате казался тяжелым, как будто пропитался тем, что я принесла из подвала допросной.       Только тихий скрип половиц под ногами да редкое потрескивание печи — больше ничего.       Скинув куртку, я села у окна. Снаружи закат расплавил небо в мутно-оранжевые разводы. Казалось, мир тоже утомился — выжат, опустошён, как я.       На подоконнике стояла полупустая бутылка. Не знаю, кто оставил — может, я сама пару дней назад. Рука сама потянулась к ней.       Вино оказалось терпким, обжигающим, и почти сразу после первого глотка по горлу растеклось тепло.       Я закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникли его слова: «Ты была там. В подвале. Одна из тех детей.»       Я не хотела верить. Но чем сильнее отрицала — тем ярче передо мной вспыхивали смутные образы.       Холод. Голые стены. Металлический запах. Голоса, что шепчут за перегородкой. И — крик. Детский, отчаянный. Мой? Или чей-то другой? Я сжала виски ладонями. — Нет… нет, хватит. — Голос сорвался.       Бутылка дрогнула в руке. Я сделала ещё один глоток, будто пытаясь утопить внутри себя этот голос, этот шепот из прошлого.       Тело подрагивало. Дыхание сбивалось. Я не замечала, как по щекам текут слёзы — горячие, злые. Я не рыдала — это была тихая истерика. Та, что выходит наружу, когда уже не осталось сил держать фасад.       В голове шумело. Если это правда… кто я тогда? Я всегда верила, что стала частью разведкорпуса, потому что сама выбрала этот путь. Потому что хотела защищать людей, искупить всё, что забрала война.       А если всё это — просто случайность? Или… последствие чего-то, что я никогда не контролировала? Я закрыла лицо руками. — Почему я ничего не помню?..       Прошло, наверное, полчаса. Может, больше. Я не заметила, как за окном окончательно стемнело. Комната погрузилась в полумрак, и только пламя лампы бросало на стены дрожащие тени.       Я сидела, прижимая колени к груди, слушала своё дыхание. Почти успокоилась. Почти. Но стоило мне снова вспомнить взгляд того мужчины — холодный, изучающий, будто он видел во мне не человека, а… объект, — что-то внутри сжалось.       Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я вытерла слёзы, наспех поправила волосы. — Войдите, — хрипло сказала я.       Дверь открылась — и я почти сразу узнала, кто это. Леви.       Он стоял на пороге, не говоря ни слова. В руках — кружка, от которой поднимался пар. — Тебе стоит что-то выпить. — Он подошёл ближе, поставил кружку на стол. — Вино — не вариант. — Я не пьяна, — выдохнула я. — Знаю. Но ты — на грани. Я горько усмехнулась. — Похоже, ты стал специалистом по наблюдению за людьми.       Он сел на стул напротив, положив локоть на подлокотник. — Приходится.       Повисла пауза. Я смотрела на пар от кружки, не решаясь заговорить. Леви ждал. Как всегда — терпеливо, молча, почти равнодушно, но я чувствовала, что за этой внешней холодностью скрывается внимание. — Он говорил правду, — наконец выдавила я. — Я не помню, но… это было. Когда-то. Он слегка кивнул. — Я догадался. — И ты ничего не спросишь? — Если бы хотел, уже бы спросил.       Я сжала ладони, уставившись в пол. — Тогда зачем ты здесь? — Потому что я не хочу, чтобы ты снова ломалась в одиночку. — Голос его был ровным, без особой интонации, но в нём было что-то… живое. Я подняла взгляд. — А если я скажу, что не выдержу? Он откинулся на спинку стула. — Тогда я скажу, что ты всё равно выдержишь.       Молчание вновь заполнило комнату. Где-то за стеной кто-то смеялся — жизнь продолжалась, а у нас время будто замерло. — Знаешь, — тихо начала я, — мне кажется, я начинаю понимать, почему ты такой. Почему всё время отталкиваешь людей. Он прищурился. — И почему же? — Потому что, если позволить себе заботиться, то потом… будет больно. — А ты, выходит, решила проверить это на себе? Я усмехнулась. — Возможно.       Леви немного помолчал, потом встал. Подошёл ближе, присел рядом со мной на подоконник. Мы сидели почти плечом к плечу, и от него исходило то знакомое спокойствие — холодное, но надёжное. — Ты всё ещё дрожишь, — заметил он. — Это пройдёт. — Пройдёт, — кивнул он. — Но не сразу.       Он замолчал, словно подбирая слова, потом тихо добавил: — Эрвин думает, что ты должна отдохнуть пару дней. Я сказал — не стоит. Если тебя оставить одну, ты будешь разбирать себя по кускам. Я усмехнулась. — И что ты предлагаешь, капитан? — Работать. Делать то, что умеешь.       Я посмотрела на него, и на секунду нам обоим стало ясно, что под «работой» он имел в виду не только приказы и отчёты. Это был его способ помочь. — Спасибо, — прошептала я. Он кивнул. — Не благодари. Просто держи голову холодной. Пока ты это умеешь — ты жива.       Он встал, собираясь уходить. Но, дойдя до двери, остановился. — Арес, — произнёс он, не оборачиваясь, — если этот человек не соврал… значит, кто-то ещё знает. И, возможно, уже ищет тебя. Я замерла. — Думаешь, они всё ещё живы? — Думаю, часть прошлого редко умирает просто так.       Он ушёл, оставив меня наедине с этими словами. И я поняла, что теперь сон больше не придёт.

***

      Утро пришло незаметно. Я почти не спала — просто сидела у окна, наблюдая, как ночь растворяется в бледном тумане рассвета.       Воздух был прохладный, влажный, и пах землёй после дождя. На дворе стояла ранняя весна, а замок разведкорпуса всё ещё казался вымершим после последних событий.       Я переоделась в форму, пригладила волосы, стараясь скрыть следы бессонной ночи. Когда спустилась в столовую, там уже сидели несколько солдат — кто-то лениво пил кофе, кто-то зевал, кто-то что-то обсуждал. Обычное утро. Только слишком тихое. — Вид у тебя неважный, — пробормотал Жан, когда я прошла мимо.       Я бросила на него взгляд, но не ответила.       Ханджи стояла у окна, с кружкой в руках. Завидев меня, махнула рукой. — Арес, капитан Леви и командир Эрвин ждут тебя в штабе. — Сейчас? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Прямо сейчас. — Она улыбнулась чуть теплее обычного. — И… не переживай. Просто разговор.       Просто разговор. Да, конечно. С Леви и Эрвином разговоров “просто так” не бывает.       Я дошла до штаба и, прежде чем постучать, глубоко вдохнула. Изнутри доносились приглушённые голоса — строгие, уверенные, сдержанные. Когда я вошла, оба уже сидели за столом, склонившись над картой.       Леви выглядел, как всегда, безупречно — короткие рукава, идеально застёгнутый жилет, холодный взгляд.       Эрвин, напротив, выглядел усталым, но в глазах горел тот самый разумный огонь, который всегда вселял уверенность, даже если всё рушилось. — Садись, — сказал Эрвин, не поднимая головы. Я подчинилась. — Ты знаешь, кто был тот человек, — начал он без предисловий. — Мы выяснили, что он действительно работал на разведку гарнизона. Но его отчёты не проходили через официальные каналы. — То есть, — медленно произнесла я, — он передавал информацию кому-то другому. — Верно, — кивнул Эрвин. — Но главное не это.       Он достал из папки несколько листов — выцветшие страницы, покрытые мелким почерком. Я узнала эти бумаги. Тот мужчина, информатор, передал их ещё до ареста. Тогда я не успела даже взглянуть. — Что это? — спросила я. — Отчёты об экспериментальных исследованиях, — ответил Эрвин. — Проводимых около пятнадцати лет назад. За пределами внутренних стен.       Я почувствовала, как внутри всё похолодело.       Леви скрестил руки на груди и произнёс: — В этих записях есть одно имя. Фамилия твоего отца.       Я не сразу осознала смысл сказанного. — Моего… отца? — Ты не обязана это читать, — вмешался Эрвин. — Но мы не можем игнорировать совпадение. Слишком многое указывает на связь между этими записями и тем, что ты услышала.       Я молчала. В голове звенело.       Фамилия отца… эксперименты… пятнадцать лет назад. — Я хочу прочесть, — наконец сказала я. Голос звучал глухо. — Всё.       Леви посмотрел на меня с привычным холодом, но я заметила в его взгляде нечто похожее на беспокойство. — Это не приказ, — произнёс он. — Это — выбор. — Я знаю. — Я взяла папку.       Бумаги пахли пылью, старостью, временем. Почерк был неразборчивый, неровный, но каждое слово врезалось в сознание.

«Субъекты №17–23 демонстрируют признаки ускоренной регенерации. Поведенческие реакции сохраняются стабильными. Контакт с внешним миром ограничен. Для дальнейших испытаний необходимо усилить контроль…»

      Я читала строчку за строчкой, и в груди становилось всё теснее. — Здесь нет имён, — прошептала я. — Только номера. — Да, — кивнул Эрвин. — Но в конце отчёта есть подпись. «Доктор Арден».       Я резко подняла голову. — Арден…       Это была девичья фамилия моей матери.       Тишина. Только скрип пера, которым Эрвин что-то помечал в журнале. — Я не знаю, что это значит, — произнесла я наконец. — Но если мои родители действительно имели к этому отношение… — Мы выясним, — спокойно ответил Эрвин. — Но не спеши с выводами.       Леви откинулся на спинку стула. — Для начала — ты должна держать себя в руках. Эти записи уже выведут нас на след. Но если ты сломаешься раньше — толку от этого не будет.       Я кивнула, хотя внутри всё кричало. Моя семья… эксперименты… те дети. Я вспомнила мужчину на допросе, его холодные глаза. Он знал. И теперь я понимала почему.       Эрвин между тем продолжал: — Мы начнём проверку архивов старого госпиталя за Стеной Розы. Возможно, там остались документы о тех, кто участвовал в программе. Но пока — никому ни слова. Ни Армину, ни Эрэну, ни Ханджи. Я подняла взгляд. — Почему? — Потому что не знаем, насколько глубоко это всё уходит, — ответил он. — И кто ещё замешан.       Леви, не отрывая взгляда, добавил: — А если тебя снова кто-то попытается найти… я об этом узнаю первым.       Он сказал это спокойно, без лишней интонации, но я почувствовала в этих словах не приказ — предупреждение. Или, может быть, обещание. Я сжала папку в руках. — Я не подведу. — Никто не говорил, что подведёшь, — отозвался Леви. — Просто будь готова. Правда редко оказывается тем, чем кажется.       Я вышла из штаба, когда солнце уже поднялось над лесом. Воздух был чистый, холодный, и от него слегка кружилась голова.       Я шла по двору, стараясь дышать ровно. Бумаги, которые я несла под мышкой, будто жгли кожу через ткань.       Где-то впереди смеялись солдаты — кто-то рассказывал истории, кто-то спорил, кто-то тренировался. Жизнь в замке продолжалась, будто ничего не случилось.       А я шла и думала: Если правда спрятана в прошлом моей семьи… значит, всё это началось задолго до меня.       Я вернулась к себе в комнату, но едва прикрыла за собой дверь — силы покинули тело. Бумаги, которые я несла, легли на стол с глухим звуком. Я смотрела на них, будто это был кусок мёртвого прошлого, воскресший, чтобы укусить меня за руку.       Я не знала, что страшнее — то, что мои родители могли быть замешаны в чудовищных экспериментах, или то, что теперь это стало частью меня.       Прошло, наверное, полчаса. Я сидела неподвижно, просто слушая, как снаружи кто-то хлопает дверью, кто-то смеётся, кто-то спорит. Мир жил. А я всё больше чувствовала себя призраком среди живых.       Потом — тихий стук. Я вздрогнула, подняла взгляд. Дверь открылась, и в проёме стоял Леви. Без жилета, с распущенным воротом рубашки, с вечным прищуром и тем выражением, которое он называл нейтральным, но которое я уже научилась различать — сегодня в нём сквозило беспокойство. — Ты читаешь их снова, — сказал он, не вопросом, утверждением. — Не могу иначе, — ответила я тихо. — Кажется, если закрою их, всё это станет сном. Он подошёл ближе. — Ты выглядишь как человек, который вот-вот рухнет. — Может, так и есть, — я усмехнулась. — Только не перед тобой, капитан. — Говори нормально, — нахмурился он. — Без “капитана”.       Я молчала, а он сел напротив, опершись локтями на колени. Молчание между нами было плотным, вязким, но не враждебным. Оно тянулось несколько минут, пока Леви не нарушил его: — Я проверил архивы. — Он вынул сложенный лист бумаги и положил передо мной. — В старом госпитале под Шиганшиной действительно проводились какие-то исследования. Официально — по медицинской части. Но часть журналов уничтожена. Я взглянула на него. — Кто мог это сделать? — Судя по почерку и датам… — он сделал паузу, подбирая слова, — твой отец не был там последним. После него были другие. Значит, программа продолжалась. — Ты хочешь сказать… — я прикусила губу. — Что всё это не закончилось? — Возможно. Он посмотрел на меня пристально, и я поняла, что он что-то скрывает. — Что ещё? — спросила я. Он медленно выдохнул. — Один из санитаров, доживших до наших дней, согласился поговорить. С Эрвином, со мной и… с тобой. — Со мной? — Он сказал, что помнит девочку с зелёными глазами. — Леви помолчал. — И что эта девочка однажды спасла ему жизнь.       Я не знала, что ответить. Зелёные глаза. Мои глаза.       Я хотела сказать, что он ошибается, что это невозможно, но слова застряли в горле. — Когда? — спросила я наконец. — Сегодня вечером. В подвале штаба. — Он встал. — Эрвин хочет провести допрос без свидетелей. Я вцепилась пальцами в край стола. — Почему… без свидетелей? — Потому что не знаем, кому можно доверять, — ответил он. — Даже внутри корпуса.       Леви подошёл ближе, почти вплотную, и я впервые за долгое время ощутила, как от него пахнет — металлом, мылом и чем-то острым, неуловимо знакомым.       Он аккуратно, почти невесомо коснулся губами моей макушки и тихо добавил: — Не показывай, что тебе страшно. — А если страшно по-настоящему? — Тогда держи голову выше, — сказал он. — И делай вид, что нет. На мгновение я почти улыбнулась. — Ты всегда так жил? — Да. Он отвернулся. — Иначе не выжил бы.

***

      Вечер наступил быстро. Солнце опустилось за линию стен, и замок окутала серая дымка. В коридорах стало тихо, только редкие шаги раздавались вдалеке.       Я спустилась в подвал. Лестница скрипела под ногами. Воздух был холодный и влажный, пах плесенью и старым деревом.       У двери уже стоял Эрвин — высокий, сдержанный, с тем самым выражением, которое означало, что он собрался быть безжалостным. Рядом — Леви. — Готова? — спросил Эрвин. Я кивнула.       Дверь открыли. Внутри — небольшой зал, тусклый свет лампы, стол, три стула. На одном из них сидел мужчина лет шестидесяти, в сером пальто, с усталым лицом и руками, дрожащими от времени.       Он поднял голову, и его взгляд остановился на мне. Долго. Слишком долго. — Я думал, тебя больше нет, — тихо произнёс он. — Но глаза не лгут. Я села напротив. — Вы… знаете меня? — Знал, — поправил он. — Ты была ребёнком. Маленькой, с короткими волосами и шрамом на щеке.       Я машинально коснулась пальцами того места. Лёгкий, старый шрам — я привыкла к нему с детства. Никогда не знала, откуда он. — Это было в подвале госпиталя, — продолжал мужчина. — Ты не должна была там быть. Никто из вас не должен был. Я сжала кулаки. — О чём вы говорите?       Он посмотрел на Эрвина, потом на Леви. — О программе “Поколение Серафим”.       Тишина повисла тяжёлая, как сталь. — Что это такое? — спросила я. — Попытка создать солдат, способных противостоять титанам. Не из титанов — но с их силой. Мы экспериментировали на детях. На сиротах.       Я почувствовала, как мир вокруг меня качнулся. — И я была… одной из них?       Он медленно кивнул. — Ты была особенной. Единственная, кто пережил первую серию испытаний. Мой голос сорвался: — Это ложь… — Нет, — сказал Леви тихо, впервые вмешавшись. — Он говорит правду. Мы нашли подтверждения в архивах.       Я посмотрела на него — и впервые за всё время почувствовала, как по-настоящему страшно.       Я не сразу поняла, что дрожу — будто холод пробрался под кожу, но это был не холод. Это было что-то другое, древнее, прорывающееся изнутри, как будто стены, которые я годами возводила внутри себя, вдруг треснули. — Зачем… зачем вы это сделали? — голос сорвался на шёпот. — Зачем использовать детей? — Потому что взрослых невозможно изменить, — спокойно ответил мужчина, опустив глаза. — Дети… они пластичны. Их тело и разум легче поддаются перестройке. Мы верили, что делаем добро. Что спасаем человечество. — Добро? — я тихо рассмеялась. Смех был пустым. — Вы лишили их жизни. Меня — памяти. Вы называли это добром?       Он не ответил. Только посмотрел, и в этом взгляде было что-то вроде раскаяния. Слишком позднего.       Эрвин стоял неподвижно, как статуя, руки за спиной. Леви — рядом со мной, чуть позади, но я чувствовала его взгляд. Он не вмешивался, не останавливал. Только наблюдал — и, кажется, понимал, что если сейчас меня прервать, я рухну. — Что значит “пережила первую серию испытаний”? — спросила я. — Твоя группа состояла из семнадцати детей, — ответил он. — После… первых процедур выжили только трое. Потом… только ты.       Меня будто ударили. Перед глазами мелькнул свет — короткие вспышки. Белая комната. Скрип металла. Детские голоса. Кто-то зовёт по имени, я не слышу. Холодная рука на запястье. Крик. Запах хлора и крови.       Я резко вдохнула — будто только что вынырнула из воды. — Хватит. — Я поднялась, стул скрипнул о пол. — Хватит! — Арес, — тихо сказал Леви, — сядь. — Нет! — я обернулась к нему. — Ты знал. Ты знал раньше, чем я!       Он выдержал мой взгляд. — Догадался. Только сегодня получил подтверждение. — И молчал. — Потому что хотел, чтобы ты услышала это сама.       Я закрыла лицо ладонями, пытаясь удержать всё внутри, но не получилось — пальцы дрожали. Мир больше не был тем, что раньше.       Мужчина на стуле продолжал: — После побега часть данных уничтожили. Мы думали, ты погибла вместе с остальными. Но если ты выжила… значит, эксперимент сработал. — Замолчи, — прошипел Леви. — Пусть говорит, — выдохнула я. — Я хочу знать всё.       Он кивнул, опустил голову. — Твоё тело было стабильно. Ты не превращалась. Не теряла сознание, не сходила с ума. Ты была первой удачной комбинацией человеческих и титановских клеток…       Слова будто вонзались в мозг. Титановских клеток. Я не могла дышать. Эрвин наконец вмешался. — Достаточно. — Вы не понимаете, — возразил мужчина. — Если она жива — значит, их план всё ещё в силе. — Чей план? — резко спросил Леви. — “Лигии”. Людей за Стенами. Тех, кто руководил программой. Они хотели создать “новое поколение” — солдат, способных подчинять титанов. — И ты был одним из них, — холодно произнёс Эрвин. Мужчина отвёл взгляд. — Был. Но я ушёл, когда понял, что дети… что это слишком далеко зашло.       Я стояла, слушая, как собственное сердце бьётся слишком громко. Всё в мире будто потеряло цвет.       Я вспомнила ту ночь, когда впервые обернулась против титана в одиночку. Как будто знала, куда бить, как будто тело само знало, как двигаться.       Тогда я списала это на инстинкт. На удачу. А теперь понимала — это не было случайностью.       Леви шагнул ближе. Его рука — короткое, резкое движение — коснулась моего плеча. — Всё, — сказал он тихо, но твёрдо. — Хватит.       Я вскинула взгляд. В его глазах не было жалости — только холодное, выверенное спокойствие. Но за ним, глубоко, пряталось что-то другое. Понимание. И страх. Не за себя — за меня. Эрвин коротко кивнул Леви: — Отведи её. — Что будет с ним? — спросила я, глядя на мужчину. — Он останется под стражей, — ответил Эрвин. — Мы получим из него всё, что сможем. — Он не врёт, — прошептала я. — Я… я помню.       Эрвин посмотрел на меня внимательно. — Тогда тебе нужно время. И спокойствие. Мы продолжим, когда ты будешь готова.       Леви лёгким движением направил меня к двери. Я послушно пошла, не оглядываясь, хотя чувствовала, как взгляд старика прожигает спину.       Когда мы поднялись по лестнице, воздух показался слишком свежим, почти режущим. Я остановилась в коридоре, оперевшись рукой о стену. — Леви… — Не сейчас. — Нет, ты не понимаешь… если это правда, то я не человек.       Он подошёл ближе, вплотную, и прошептал: — Замолчи. — Почему? — Потому что, если кто-то услышит, — он посмотрел прямо в глаза, — тебя не спасёт никто.       Я сидела на подоконнике, смотрела на темный двор замка и пыталась дышать ровно. Но каждая попытка выдохнуть заканчивалась дрожью, будто воздух был густым и вязким, наполненным теми словами, что я только что услышала. Я не человек… Эта мысль кружилась в голове, как зловещий вихрь, не давая покоя.       Руки сжимали края деревянной рамы, пока пальцы не побелели от напряжения. Внутри всё горело, но наружу я выдавливала холодное спокойствие — привычная броня, которую строила годами. Она помогала мне выживать, но сейчас казалась слишком тонкой. Слишком прозрачной.       Я слышала, как где-то в замке тихо скрипнул пол — Леви. Я знала, что он рядом, хотя ничего не говорилось вслух. Его присутствие было ощутимо даже в молчании. Я не хотела смотреть на него, боясь, что дрожь в голосе выдаст меня. Но он подошёл ближе, и я почувствовала, как его плечо едва коснулось моего. — Ты снова не спишь, — сказал он тихо, голос без привычной остроты, почти человеческий.       Я только кивнула, не поднимая глаз. — Тебе трудно, — продолжил он. — И я понимаю почему.       Я глубоко вдохнула, стараясь удержать слёзы. — Я… я не знаю, кто я теперь, — выдохнула я, тихо, почти себе. — Я всё ещё Арес? Или это уже что-то другое?       Он сел рядом, едва прижимаясь ко мне плечом. Его тепло удивительным образом действовало успокаивающе, но не унимало внутренней тревоги. — Ты всё ещё Арес, — сказал Леви. — Только теперь ты знаешь больше. С этим знанием придётся жить. Но это не делает тебя меньше человеком.       Я дрожала, но чуть отстранилась, чтобы встретить его взгляд. Он был ровный, контролируемый, но я видела за этим ледяным фасадом нечто большее. Сострадание. Страх. И, возможно, осторожное доверие. — Ты думаешь, — тихо начала я, — если кто-то узнает, что я… такая, они захотят меня использовать. Или уничтожить. — Я не знаю, что сделает мир, — сказал он, не отводя глаз. — Но я знаю одно: я не позволю, чтобы ты осталась одна с этим.       Я пыталась ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто сидела, слушая его дыхание и ощущая тяжесть происходящего. — Мы разберёмся с этим, — продолжил он после паузы. — Шаг за шагом. Ты не должна делать это одна.       Я чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на доверие, но оно было хрупким, словно тонкий лёд на весеннем пруду. С каждым мгновением страх и тревога не покидали меня, но присутствие Леви давало хоть маленькую опору. — Мне страшно, — прошептала я наконец. — Я не знаю, как… как жить с этим.       Он не сказал ничего сразу. Только сжал моё плечо чуть сильнее, но без давления. Тонкая граница между заботой и командирской строгостью. — Страшно всем, кто узнаёт правду, — сказал он тихо. — Но страх можно использовать. Он делает нас сильнее, если мы не позволяем ему управлять собой.       Я кивнула, позволяя себе чуть расслабиться. Но мысли всё равно кружились: кто я? что это значит для меня? и что если кто-то ещё узнает раньше, чем я смогу что-то сделать?       Внутри поднималось чувство паники, но наружу я выдавливала контроль. Дыхание постепенно стало ровнее, и я тихо села, прижав колени к груди. Леви сидел рядом, молчал, давая мне пространство, но оставаясь рядом. — Завтра будет сложно, — сказал он, наконец. — Ты готова?       Я сделала глубокий вдох, пытаясь собраться: — Я… попробую. — Этого достаточно на сегодня, — сказал он. — Но помни: ты не одна.       Я посмотрела на него, впервые за много часов ощущая лёгкий намёк на покой. Но всё равно в голове крутились слова предателя, обрывки воспоминаний и новая правда, с которой мне предстоит жить.       Ночь продолжала ползти по замку, и мы сидели рядом, плечи почти соприкасаясь, в тишине, которая была одновременно тяжёлой и успокаивающей.