Путь Белой Ивы

— Топор у крыльца.

Старик щурится на свет —

Кто ты, девушка?

______

Дорога домой

От развилки, где старик высадил её, до родного дома было всего ничего — четверть часа неспешным шагом, если идти напрямик, через выгон, мимо старого колодца, а потом вдоль пруда, заросшего ряской. Мэй знала эту дорогу так же хорошо, как собственные пальцы, — вернее, знала когда-то. Двенадцать лет назад. Сейчас же она шла и чувствовала себя чужой в собственном детстве. Снег лежал пятнами — здесь, под забором, ещё белело, а на открытом месте уже стаяло, обнажив почерневшую траву, примятую и мокрую, как старая мочалка. Небо нависало низкое, серое, но не тяжелое, а какое-то ватное, будто мир укутали в плохо отбелённую холстину. Здесь погода значительно отличалась от той, которая была на пути сюда. Воздух пах сыростью и прелыми листьями, и только изредка, когда ветер менял направление, приносило запах дыма — горьковатый, уютный, тот самый, который не спутаешь ни с чем.       – «…Довольно пасмурно, солнца не видать. Людей совсем нет…» – Размышляла девушка, изредка оглядываясь вокруг, чтобы понять, где она сейчас, и в каком правильном направлении двигаться. Ноги ступали по пыльной, слегка заснеженной тропинке почти механически, а взгляд скользил по сторонам, цепляясь за детали, которые должны были что-то значить, но значили ли? Вот этот валун на повороте — она помнила, что он здесь есть, но не помнила, чтобы когда-то на нём сидела. Вот ива у пруда — ветви свисают до самой воды, и в памяти мелькнуло что-то смутное, похожее на тень девочки, которая пряталась под этими ветвями от летнего дождя. Но тень была безликой, чужой. Как будто это воспоминание не её, а подсмотренное в старой, выцветшей книге. Где-то далеко лает собака — лениво, с подвыванием, будто перекрикивается с собственным эхом. Под ногами скрипит первый ледок в лужах — тонкий, ещё не окрепший, похрустывающий. Завывающий ветер трогает верхушки голых берёз, и они отзываются сухим, костяным стуком. Прошло двенадцать лет. Целая жизнь для девочки, которая уезжала в Тендё несмышлёнышем семи лет от роду. Она и подумать тогда не могла, что ее жизнь изменится. Она почти не помнила отца. Совсем не помнила — если честно, до сегодняшнего дня она вообще редко позволяла себе думать об этом. Тренировки, танцы, музыка, бесконечные правила этикета — они заполняли всё пространство, не оставляя места для тоски по прошлому. Но сейчас, шагая по этой пыльной дороге, она вдруг остро осознала: отцовское лицо ускользает от неё. Как он выглядел? Высокий? Низкий? У него были тёплые руки? Холодные? Она пыталась поймать хоть что-то — и не могла. Только смутное ощущение защиты, когда кто-то большой и сильный брал её на руки. Но чьи это были руки? Отца? Или это память услужливо подсовывала мимолетное представление из старой картины, виденной уже в Тендё? Мэй замедлила шаг у пруда. Вода стояла тёмная, неподвижная, покрытая зелёной ряской, сквозь которую кое-где проглядывало мутное зеркало. Она смотрела на это зеркало и пыталась увидеть в нём себя — ту, прежнюю, маленькую, деревенскую Мэй, которая босиком бегала по этой тропинке, ловила лягушек и не знала, что такое белила, сямисэн и веер в танце. Но видела только отражение незнакомки в скромном дорожном кимоно, с гладко зачёсанными назад волосами и глазами, в которых застыло что-то неуловимо столичное, совершенно не подходящее этому пейзажу. Эти темные глаза показались ей чужими. Они больше не были искренними. Они потускнели. Потеряли тот свой лик, который когда то был.       – «Я совсем осунулась.» – Проговорила про себя девушка, поднимая к лицу пальцы, которые сами собой сделали движение. На лице не было белил, но она их чувствовала. Чувствовала эту липкую пудру, машинально сгладив не существую линию. Но тут же резко отдёрнула руку, будто обожглась. Здесь, у этого пруда, этот жест был смешон и неуместен. Но он вырвался сам, как дыхание. – «Узнает ли меня отец? Помнит ли меня? Скучал ли?» – Задала она сама себе вопрос, хмуря брови. Раньше она не позволяла себе хмуриться на публику, но за последние несколько дней стала делать это слишком часто. – «Кто теперь "Я"?» Странное чувство — быть сразу двумя людьми. Одной ногой здесь, в пыли детства, другой — там, в полированном мире глициний и шёлка. И ни одна не чувствует себя вполне дома. Она пошла дальше, но теперь шла медленнее, прислушиваясь не столько к звукам вокруг, сколько к тому, что отзывалось внутри. Колодец. Старый, с покосившимся воротом и ржавым ведром. Мэй остановилась, положила ладонь на холодную кору дерева. И вдруг — толчок где-то в груди. Было. Точно было. Она стояла здесь, маленькая, и рядом стоял ОН. Высокий. Он набирал воду, а она теребила его за рукав и просила покачать её на руках. Или нет? Или это был не он? Она зажмурилась, пытаясь ухватить видение за хвост. Но оно рассыпалось, как ряска на воде от брошенного камня. Осталось только ощущение — тепло, большое, надёжное. И запах? Чем пахло от него? Табаком? Деревом? Пóтом после работы? Она не знала. Память молчала, издевательски подсовывая только пустоту там, где должен быть отец. Мэй потрясла головой, медленно прикрыла глаза.       – «Мэй, хватит пытаться поймать то, что не получается. Просто иди вперед, прямо к забору.» – Упрекнула себя девушка, мысленно дав пощечину. Что на нее находит? Но мимолетные воспоминания на отрез отказывались отступать. Она пошла дальше, но теперь внутри неё что-то изменилось. То, что было пустотой, начало наполняться — не воспоминаниями даже, а их призраками. Тенью звука. Отголоском запаха. Полустёртым отпечатком шагов на той же самой тропинке, по которой она идёт сейчас. Вот здесь, кажется, она упала и разбила коленку — шрам до сих пор есть, маленький, чуть заметный под кимоно. И в тот раз её поднял ОН. Подхватил на руки, прижал к груди, понёс в дом. Она помнила не лицо — она помнила ритм. Ритм шагов, когда тебя несут. Тук-тук-тук — сердце бьётся, или это шаги отдаются в груди того, кто несёт? Тук-тук-тук — и ты уже в безопасности, уже дома, уже плачешь ему в плечо, и оно пахнет... чем? Чем оно пахло? Она не могла вспомнить. И это было невыносимо. А здесь, у этого кривого забора, они с подружкой играли в классики — но имени подружки она вспомнить не могла, хоть убей. А вот тут, где сейчас просто пустырь, поросший полынью, — тут, кажется, стоял сарай, и в сарае том жила старая коза, которую почему-то все боялись, а она, Мэй, не боялась и таскала ей хлеб в кармане. И однажды отец застал её за этим занятием. И что он сказал? Похвалил? Запретил? Засмеялся? Пустота. Только смутное тепло — значит, не ругал. Наверное. Воспоминания приходили обрывками, как сон, который пытаешься вспомнить утром и не можешь ухватить за хвост. Вот лицо — мужское, с резкими чертами — мелькнуло и пропало, не дав себя рассмотреть. Вот звук — его смех? или кашель? — прозвенел и растаял. Вот ощущение — щетина, колючая, когда он целовал в щёку на ночь, — такое острое, почти болезненное, что она на мгновение остановилась и провела ладонью по собственной щеке, проверяя, не осталось ли следа. Следа не было. Только память кожи, которая помнит то, что отказалась помнить голова. Мэй перевела дыхание и пошла дальше. Дом был уже близко — она видела его крышу за деревьями. Тёмную, старую черепицу, такую знакомую и такую чужую одновременно. И чем ближе она подходила, тем сильнее становилось это двоякое чувство: узнавание и незнание, тепло и холод, «я здесь росла» и «я здесь чужая». Сердце колотилось где-то в горле. Внутри смешалось всё — страх, надежда, боль, радость, пустота и внезапное, острое, как нож, желание увидеть его прямо сейчас, сию секунду, чтобы узнать — наконец-то узнать, запомнить, впитать в себя черты, которые ускользали двенадцать лет. Она не заметила, как ноги сами собой пришли к родному дому. Дом стоял на месте. Целый, не брошенный. Из трубы вился лёгкий дымок — значит, кто-то топил печь. Значит, в этом доме все еще живут. Останавливаясь у старой, хлипкой на вид, калитке, девушка заметила на крыльце движение. Стоял человек. Старый, сгорбленный, в выцветшей синей рубахе с закатанными по локоть рукавами и в старых, залатанных штанах. Одна штанина была подвернута выше другой, открывая худую, жилистую ногу с выпирающими венами. В руках он держал топор — видимо, только что колол дрова и вышел передохнуть. Седая щетина неровно покрывала щёки и подбородок, будто брился он давно и без особого старания. Волосы, когда-то чёрные, а теперь местами белые, торчали в разные стороны неопрятными космами. Он не замечал её. Мэй стукнула костяшками пальцев по деревяшкам, привлекая внимание мужчины. Теперь он смотрел на нее. Смотрел и не узнал. Это было видно сразу — по тому, как он чуть наклонил голову, прищурился, пытаясь понять, что за незнакомая барышня привлекает его внимание. По тому, как топор в его руке не дрогнул, но чуть сместился — не угрожающе, а скорее на всякий случай, мало ли кто пришёл. По тому, как он переступил с ноги на ногу, и старая половица жалобно скрипнула под его весом. Мэй не шелохнулась. Она открыла рот, дабы сказать ему хоть что-то. Назвать его по имени. Сказать, что это она. Что вернулась. Но с губ не сошел ни звук, а язык будто налился свинцом.       – «…Он не понимает…» – Подумала про себя, чувствуя, как непроизвольно опускаются брови. А он всё смотрел. И в его взгляде медленно, очень медленно, начинало проступать что-то новое. Не узнавание — нет, до узнавания было ещё далеко. Скорее недоумение. Как будто память нащупывала что-то знакомое в этом лице, в этом силуэте, в том, как она стояла, чуть склонив голову, прижимая руки к груди.       – Вы… – голос у него был хриплый, простуженный, с какой-то особенной старческой дребезжащей ноткой. – Вы к кому, девушка? Девушка. Он назвал её «девушка». Не дочка. Не Мэй. Просто «девушка», как называют любую прохожую, подошедшую к калитке по ошибке. Она почувствовала, как что-то обрывается внутри. Тот самый последний мостик, который она строила всю дорогу, — рухнул. Девушка хотела ответить, правда хотела, но вместо ответа из горла вырвался только какой-то странный, полузадушенный звук. Горло сжалось, в ушах отдавался стук сердца. Он теперь чужой. Вернее — она теперь чужая. На щеку упала слеза. Одна. Мэй не обратила на нее внимания. Не обратила внимания, когда по щекам медленно потекли соленные капли, обжигающие кожу. Она не могла их остановить, не могла сделать ничего, только стоять и смотреть на этого чужого старика, который был её отцом и одновременно — совершенно незнакомым человеком. Он нахмурился. Топор медленно опустился, упёрся обухом в крыльцо.       – Вы чего плачете-то? – спросил он уже другим тоном — не настороженным, а растерянным. – Обидел кто? Заблудились? Мэй не ответила. Вместо этого шагнула вперед, заходя за калитку. Шла к нему через весь двор. Каждый шаг был неуверенным, она то и дело чуть ли не спотыкалась о собственную ногу — проклятые городские привычки, здесь, в пыльном дворе, они делали её неуклюжей. Остановилась перед ним и только тогда заглянула ему в глаза.       – Отец… – Неровно выдохнула она. – Отец, это я. Мэй. Я вернулась. Он замер. Топор выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на доски крыльца, чудом не скатившись вниз. Старик подался вперёд, вглядываясь в её лицо с такой силой, будто пытался прожечь взглядом все эти двенадцать лет разлуки.       – Мэ… Мэй? — переспросил он, и голос его дрогнул, разбился на две ноты — высокую и низкую сразу. – Не может быть. Мэй — маленькая… она вот такая была… – он показал рукой уровень себе по пояс. – А вы… вы… – Он не договорил. Потому что память наконец-то сделала своё дело. Где-то в глубине его выцветших глаз мелькнуло что-то — искра, отблеск, узнавание.       – Отец, я выросла. – Ответила девушка, сжимая в пальцах рукав кимоно. – Мне было семь, когда я уехала. А сейчас мне девятнадцать. Ясухиро, казалось, не слышал её.       – Глаза, – прошептал он вдруг. – Глаза как у нее. Точно такие же. И родинка… – он ткнул пальцем в воздух около, указывая на её шею, – тут у неё родинка была, маленькая… – Он уже спускался с крыльца, цепляясь руками за перила, потому что ноги не слушались, старые, изношенные ноги, прошагавшие по этой земле сорок лет. Он спустился, сделал шаг к ней, другой… Мэй непонимающе провела пальцами по своей шее.       – Как у "нее"? У мамы? – Тихо спросила девушка, когда он протянул руки — те самые, большие, шершавые, с набухшими венами и мозолями от топора, и притянул её к себе. Прижал её голову к своей груди, и она услышала, как колотится его сердце — тяжелое, больное, но живое, такое живое.       – Мэй, – выдохнул он, и теперь это было не вопросом, а утверждением, единственной правдой, которая только и существовала в этом мире. – Мэй, доченька… Я и не узнал вовсе, – бормотал он куда-то поверх её головы, в её волосы, пахнущие городом и дорогой. – Прости, не узнал. Думал — барышня какая, ошиблась двором… Двенадцать лет, Мэй, двенадцать лет… я уж и не надеялся… Он отстранился чуть-чуть, взял её лицо в свои ладони — осторожно, будто она была сделана из тончайшего фарфора, — и принялся разглядывать. Водил пальцами по её бровям, по щекам, по мокрым дорожкам слёз, и губы его кривились в какой-то странной, полубезумной улыбке. Мэй взглянула на него. Глаза его, эти выцветшие глаза, вдруг становятся мокрыми. Мгновение — и по морщинистой щеке ползёт слеза, теряется в седой щетине. Он не утирает её. Он вообще не двигается, только смотрит на неё, смотрит, пьёт глазами каждую чёрточку её лица, будто пытается соединить эту взрослую женщину с той маленькой девочкой, что уехала двенадцать лет назад.       – Папа, не надо, – шепнула девушка, плавно стирая с его щек соленные дорожки. – не надо, не плачь. Я здесь, я приехала. Он обнял её снова, крепче, почти до хруста, и она чувствовала, как под его рубахой ходят ходуном лопатки — острые, худые, но такие родные.       – Пойдём в дом, – сказал он, наконец отрываясь от неё и с трудом поднимаясь по ступенькам. – Пойдём, Мэй. Чай будем пить. Я тут… я тут заварку хорошую берёг. Всё думал, может, приедет кто. А ты и приехала. Мэй кивнула, помогая старику подняться по ступеням. Они перешагнули через упавший топор, через пыль и щепки, через двенадцать лет, которые вдруг сжались до одного шага.