Путь Белой Ивы

— Чай остывает.

Говорим о пустом —

Полнота в сердце.

______

Дом

Мэй переступила порог, все еще придерживая отца под руку. Но он тут же прошел вперед, опираясь рукой о стену. Остановился, глянул на нее через плечо и тихо буркнул:       – Ты уж прости за беспорядок. Один живу, некому прибрать. Соседка иногда заходит, помогает по хозяйству, но у неё своих забот полно… Девушка оглядывалась, впитывая каждую деталь. Внутри было темно после улицы, глаза не сразу привыкли. Пахло деревом, золой, старостью и ещё чем-то неуловимым — тем особенным запахом, который бывает только в домах, где долго живёт одинокий человек. Запах этот не был неприятным, просто очень настоящим, без прикрас, без попытки казаться лучше, чем есть. Это была одна большая комната, разделённая бумажными перегородками на несколько зон. Пол — старый, тёмный татами, местами протёртый до блеска, местами, наоборот, взлохмаченный, с торчащими соломинками. В центре — низкий стол из тёмного дерева, исцарапанный, со следами от горячей посуды. На столе — керамический чайник с отбитым носиком и одна чашка. Одна. Потому что второй просто не было нужды. В углу — очаг, ирори, с почерневшей от копоти цепью, на которой висел старый чугунный котелок. Угли в очаге ещё тлели, и от них шло сухое, уютное тепло. У стены — деревянный сундук с потускневшей лакировкой, накрытый выцветшей тканью. Над сундуком — полка с несколькими книгами, корешки которых выгорели на солнце, и маленький буддийский алтарь. А рядом с алтарём — ручной портрет в простой деревянной рамке. Мэй не сразу разглядела, кто изображен на бумаге. Женщина. Молодая, красивая, с мягкой улыбкой. Она задержала на ней взгляд, но ничего не сказала, развернулась, поставила корзинку на пол. Взгляд привлекла лежащая на полу у окна — подушка, сбитая, с вылезающим из угла пухом. Рядом — корзинка с мотками верёвок и какими-то инструментами, которые она не смогла опознать. В другом углу — сложенная стопка одежды, прикрытая старой тряпицей. Это был дом бедного человека. Не нищего — именно бедного. Того, кто умеет довольствоваться малым и не ждёт от жизни подарков. Мэй почувствовала, как к горлу подступает ком. Она провела двенадцать лет в окия — среди шёлка, лакированного дерева, безупречной чистоты и красоты, продуманной до мелочей. А он жил здесь. Один. В доме, где каждая вещь была старой, потёртой, залатанной, но при этом — ухоженной. Не брошенной. Любимой той особой, скудной любовью, на которую способен одинокий старик. Ясухиро уже к тому времени перестал суетиться за её спиной. Теперь обратил на нее внимание, замечая, с какой долей любопытства та рассматривает комнату.       – Тут небогато, конечно… не то что в твоём Тендё. – Он сказал это просто, без горечи, как констатируют факт: зима холодная, лето жаркое, дом бедный. – Ты садись, садись. Я сейчас чай поставлю. Чай у меня простой, не городской, но зато свой, с гор. Сам собирал, сам сушил. Не знаю, понравится ли… Он вновь засуетился, на этот раз у очага, раздувая угли, подбрасывая щепки. Движения его были медленными, но точными — делал он это тысячи раз, за долгую жизнь. Мэй опустилась на колени у низкого стола. Татами под ней прогнулся — старое, потерявшее упругость, но чисто выметенное. Она провела рукой по его поверхности и вдруг поймала себя на мысли, что это прикосновение — как связь с прошлым. По этому же полу бегала она, маленькая. За этим столом трапезничала. А у очага сидела на коленках у отца, внимательно слушая его байки про местных существ. Большинство, он, конечно же выдумывал. Возникла тишина. Уютная. Прерываемая еле слышным потрескиванием дров и дыханием отца — тяжеловатым, с присвистом. Мэй смотрела на его сгорбленную спину, на то, как он бережно, почти благоговейно, ополаскивает вторую чашку — ту самую, которой, видимо, не пользовался двенадцать лет.       – Ты… ты надолго? Или как? – Необорачиваясь, спросил он. На заданный им вопрос, девушка пока не знала ответ. Возможно — да, возможно — нет. Она еще толком не думала над этим.       – Пока не знаю. Посмотрю. – Тихо ответила девушка, разглядывая тлеющие угольки.       – Ты не планируешь возвращаться в Тендё? У тебя же там работа твоя, учёба, танцы… или что у вас там теперь?       – Я не вернусь обратно. – Чуть помедлив, проговорила девушка, поджимая нижнюю губу. – Тендё позади. Останусь насколько нужно будет. Ясухиро кивнул, будто этот ответ его устроил. Залил чайник водой, поставил на огонь. Замечая задумчивое выражение дочери, он говорит:       – Ты не думай, я не гоню. Ради бога, живи сколько хочешь. Я только… я понять хочу. Ты там своя стала. Городская, учёная, красивая. А здесь… – он обводит рукой комнату. – здесь бедно, темно, старое всё. Я старый. Тебе тут, наверное, и не место уже. Мэй осторожно перебивает его.       – Папа… я приехала к тебе. Пока не знаю на сколько, но я точно знаю, что не уеду завтра и не послезавтра. Ясухиро быстро закивал головой, когда заслышал, как закипел чайник.       – Ладно уж… Это правильно. Не торопись. У нас тут спешить некуда. Дни длинные, ночи тёмные — всё успеется. Принялся разливать чай по чашкам — осторожно, стараясь не пролить мимо. Поставил перед ней одну, вторую взял себе. Сел напротив, за стол, и они оказались лицом к лицу, разделённые только паром от чая. Мэй взяла чашку в руки. Простая керамика, тёплая, чуть шершавая. Чай был светло-зелёным, почти прозрачным, с тонким травяным запахом. Она сделала глоток — и вкус показался ей знакомым. Он значительно отличался от того, что был в Тендё, но в этом была даже какая то своя изюминка.       – Ну как? – Чуть запнувшись, спросил отец, смотря на нее с надеждой. Мэй кивнула, улыбнулась уголками губ, тихо ответила.       – Хороший. Душистый. От ответа, он просиял. Буквально — лицо его осветилось изнутри, а губы расплылись в довольной улыбке. Помолчал, пожевывая щеки изнутри, кивнул на рисовые колобки. Потом подал ей двумя руками плоскую тарелочку, как учат подавать старшим — этот жест удивил её. Он старался. Он действительно старался сделать всё правильно, чтобы она чувствовала себя здесь… своей? Гостьей? Он и сам не знал.       – Я каждое лето хожу в лес за травами. Мята, зверобой, душица, листья камелии… Сам сушу, сам смешиваю. Привык уже. – Он помолчал, размешивая несуществующий сахар в чашке. – Хороший чай в этом году. Травы много было, дождей в меру. Я вон целый мешок насобирал. Тебе с собой дам, если вдруг за собираешься куда.       – Я обязательно возьму, спасибо. – Ответила девушка. Осторожно взяла рисовое пирожное, откусила, пробуя на вкус.       – Места у меня мало. И неудобно всё. Но ты… ты располагайся как хочешь. Могу свою подушку отдать, она помягче. А сам я на полу, мне не привыкать. – Пробормотал старик, почесывая голову.       – Не надо, пап. Я не городская барышня. Я тоже на татами спать умею. – Мягко ответила девушка. Тот лишь глухо выдохнул, улыбнулся. Может, от того, как естественно прозвучало это «пап».

***

Чай в чайнике давно остыл, но они всё сидели за столом, и тишина между ними была уже не тяжёлой, а какой-то домашней, уютной. Изредка её разбавляло тихое потрескивание из очага, да едва слышно завывающий ветер на улице. Рисовые колобки были съедены, чашки были пусты. Мэй смотрела на отца и в который раз ловила себя на мысли, как странно — сидеть напротив человека, который был ей родным, и одновременно почти чужим. Двенадцать лет — большой срок. Но с каждой минутой, с каждым сказанным словом стена между ними становилась тоньше. Отец рассказывал о деревенских новостях — кто женился, кто умер, у кого корова отелилась двойней. Говорил он неторопливо, с паузами, будто пробовал каждое слово на вкус, прежде чем выпустить наружу. Мэй слушала, и эти простые, бесхитростные истории вдруг оказывались важнее всех светских бесед, которым её учили в окия.       – …а сосед наш, Танака-сан, помнишь? Ну, может, не помнишь, ты маленькая была. Так он в прошлом году крышу перекрывал, с лестницы упал. Ногу сломал. Теперь хромает, но всё равно бодрится, говорит, что на одной ноге дольше проживёт. – Он усмехнулся. – Смешной старик. Мы с ним иногда рыбачим на реке. Молча. Он на одном конце лодки, я на другом. Часами можем сидеть и слова не сказать. А потом он вдруг: «Плохо клюёт сегодня». И снова молчим. – Он почесывает себя по бороде, еще раз усмехается – Хорошее было время. Мэй чуть заметно улыбнулась, представив эту картину — двое стариков в лодке, молча смотрящих в воду.       – Не помню. Я вообще мало что помню из того времени. Ясухиро едва заметно кивает.       – Это нормально. Маленькая была. Да и потом… потом другая жизнь началась. Там своё, здесь своё. Не грех и забыть. Они замолчали. В тишине было слышно, как за стеной скребётся мышь — или просто ветер играет с соломой. Отец смотрел на неё — осторожно, будто всё ещё не веря, что она здесь, настоящая, не мираж. Потом хлопнул себя по колену, тихо начал.       – Ты как хочешь, а я, пожалуй, ещё налью. Чай хороший сегодня, душистый. Наверное, последний раз такой заваривал… даже не вспомню когда. Он потянулся к чайнику, но рука его дрогнула, и он чуть не опрокинул крышку. Мэй быстро перехватила чайник, налила ему сама.       – Давай я. А то ты сейчас всё зальёшь. – Вполголоса проговорила девушка, легко придерживая чайник, пока чашка наполнялась. Отец смутился. Принялся оправдываться.       – Руки уже не те. Дрожат. Старость, что поделаешь. Он смотрел на её руки — тонкие, изящные, с идеальными ногтями. В его глазах виднелось робкое любопытство. Совсем не те руки, что были у деревенской девочки, таскавшей воду из колодца. Слегка откашлялся, тихо проговорил.       – Ты изменилась. Очень. Мэй слабо улыбнулась, усаживаясь обратно. Поставила чайник, спрятав руки под стол.       – Ты это уже говорил. Ясухиро поджал губы, взял чашку.       – Я не про внешность. Я про… – он ищет слово, покручивая чашку в дрожащей руке. – про внутри. Ты раньше была как колокольчик — звонкая, всё время бежала куда-то. Смеялась громко, даже когда не надо было. А сейчас… – Он сделал паузу.       – Сейчас… что? – спросила девушка, как бы подталкивая его к ответу.       – Сейчас ты как вода в глубоком колодце. Тихая. Спокойная. Не поймёшь, что на дне. – Он вновь берёт паузу. – Это они тебя так научили? Мэй чуть наклонила голову — жест, означающий согласие.       – Нас учили быть сдержанными. Слушать больше, чем говорить. Не показывать эмоций. Отец вскинул брови. Спросил с наивностью.       – И ты всё время так? Даже когда одна? Она сделала паузу. Посмотрела на пламя в очаге.       – Привыкла. Отец покачал головой, и в его глазах не жалость, а скорее грусть от того, как далеко они друг от друга.       – А радость? Ты радуешься чему-нибудь? – Спросил он. Мэй вновь сделала паузу, поджала губы.       – Когда танец получается. Когда старшая сестра хвалит. Отец удивился.       – И всё? Девушка сдержанно кивнула.       – Этого достаточно. Ясухиро отхлебнул чай. Потом покрутил чашку в дрожащей руке, обдумывая услышанное. Затем снова спросил.       – А подруги у тебя там есть? Или все — как эти… соперницы? Она задумалась.       – Сложно. Мы живём как сёстры, но каждая сама по себе. У нас есть майко — это ученицы. И гейши — уже состоявшиеся. У меня была старшая сестра, наставница. – Девушка ответила ровно, хотя пальцы на коленях слегка сжались. Он кивнул. Недолго помолчал, поглядывая на дочь поверх чашки, перед тем как сделать глоток.       – Как звали твою наставницу. Она еще там, в Окия? – Спросил он, причмокнув губами.       – Её звали Кикуё. – Начала она, когда вдруг сделала паузу. Отец, заметив такую резкую перемену в её выражении лица, осторожно поинтересовался. – Что-то не так? Мэй замерла. Села неподвижно, устремив взгляд куда то в пустоту.       – Её больше нет. – Ответила ровно. Отец в свою очередь нахмурился, не сразу поняв.       – Уехала? Перешла в другой дом?       – Умерла. Тишина повисла в комнате, густая, как закатный туман за окном. Ясухиро побледнел, чашка в его руках звякнула о блюдце. Рот слегка приоткрылся, когда он глухо затараторил.       – Прости, дочка. Я не знал…       – Не извиняйся, отец. Откуда тебе знать. – Ответила девушка, качнув головой.       – А-а… Как? – Мягко спросил он, мелко постукивая кончиком ногтя по поверхности стола. Мэй помолчала. Прикрыла глаза, тихо выдохнула. Голос слегка дрогнул, в горле образовался ком.       – Ее убил екай. В Окия. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни на могильной плите. Отец побледнел. Рука его, лежавшая на столе, дрогнула и сжалась в кулак. Прочистил горло.       – Что значит — екай? В Тендё? В окия? – Хрипло начал задавать вопросы. Мэй не шелохнулась. Только взгляд слегка потемнел.       – Ночью проник. Пришел по мою душу. Она заслонила меня. – Она сказала это так просто, так сухо, что отец не сразу осознал. А когда осознал — кровь отлила от его лица. Ясухиро сидел неподвижно, только руки его мелко тряслись на столе. Он смотрел на дочь и видел не взрослую девушку — он видел ту маленькую девочку, которую отправил в Тендё, думая, что там безопасно. Что там культура, искусство, красота. А там — екаи. Приходящие по ночам. Выбирающие жертву. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Он то открывал рот, то закрывал, не в силах вымолвить ни слова. А когда нашел, то голос его был значительно тих.       – Ты… ты видела его? Ответом ему стал короткий кивок.       – Он тебя видел? Мэй помолчала.       – Да.       – Значит запомнил. – Отец кивнул в ответ, будто ожидал этого. Помолчал, собираясь с мыслями. Глаза метались из стороны в сторону, пока он нервно почесывал бороду. Начал говорить спокойно, но с тяжелой задумчивостью.       – Екаи злопамятные. Если пришёл однажды — запомнил навсегда. Твой запах. Твою душу. – Он делает паузу. – Рано или поздно он придёт снова. – Он поднял на неё глаза — в них уже не было паники, только глубокая, старая усталость и тревога, спрятанная глубоко внутри. – Ты поэтому здесь? Не только из-за меня? Мэй помолчала. Потом перевела на него взгляд — спокойный, почти пустой.       – Нет. Я здесь, потому что Томоко-сан сказала, что мне нужно уехать из Тендё. Он кивнул.       – Умная женщина. Правильно сказала. – Он помолчал, глядя куда-то за девушку. – Тебе нельзя здесь оставаться. – Начал он спокойно, но это спокойствие нарушало нервное постукивание себя по колену. – Тебе теперь в целом здесь оставаться нельзя. – Ясухиро четко выделил в своем предложении слово здесь. Это подразумевало весь остров Наруками. – Значит, так. На первое время побудешь здесь, у меня. Девушка мельком приподняла бровь. На лице промелькнуло легкое удивление.       – Здесь? Ясухиро качнул головой, облизнул сухие губы.       – Дом старый, но крепкий. Место глухое. Чужие сюда не ходят. Екай, если и будет искать — сначала в Тендё пойдёт, потом по городам, деревням. Сюда не сразу доберётся. – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Но это только на первое время. Месяц, может, два. Пока не уляжется, пока не убедимся, что он потерял след. – Девушка слушала молча, не перебивала. – А потом… потом тебе придётся уехать. Совсем.       – …Куда? – Тихо полюбопытствовала девушка, слегка наклонив голову. Отец посмотрел на неё долгим взглядом.       – Есть такие места… далеко отсюда. За морем. Сумеру, слышала? Она кивнула.       – Слышала.       – Там другие люди. Другие порядки. Другие запахи. Екай инадзумский в Сумеру не пойдёт — там своя нечисть, свои законы. Чужому там делать нечего. – Он говорил медленно, будто взвешивал каждое слово. – Сядешь на корабль в Рито. Поплывёшь на запад. В порту Сумеру — затеряешься. Город большой, людей много. Будешь просто девушкой из другого региона. Никто не спросит, кто ты и откуда. – Он вздохнул. Потом потянулся через стол, взял её руку в свою. – Я понимаю, это страшно. Чужая страна, чужие обычаи, другой язык. Но там ты будешь жива. А это главное. Мэй смотрела на него долгим взглядом, пока между ними воцарилась тишина. Поджимая нижнюю губу, девушка чуть крепче сжала руку отца.       – Навсегда? – Вполголоса спросила она. Отец лишь пожал плечом.       – Кто знает. Может, через много лет, когда екай забудет — а они забывают, если добыча уходит далеко, — тогда и вернёшься. Проведать меня. – Он усмехнулся уголком губ. – Если я ещё буду к тому времени. Она молчала. Смотрела на свои руки, в крепких, морщинистых руках отца. Потом подняла на него глаза.       – Ты правда думаешь, что это поможет? – Тихо спросила она. Он вздохнул.       – Не знаю, дочка. Могу только надеяться. Но оставаться здесь — верная смерть. Или хуже смерти. Екаи не только убивают. – Он не договорил. Не хотел пугать её больше, чем она уже была напугана. Крепче сжал её руки. – Ты сильная. Твоя наставница не зря тебя спасала. Она видела в тебе что-то такое… что стоит спасать. Не дай этому погибнуть. Мэй слабо кивнула.       – Я поняла. Отец кивнул, отпустил её руку. Поднялся тяжело, держась за поясницу.       – Завтра с утра схожу к соседу, спрошу на счет расписания кораблей. А там видно будет. Он направился к седзи, но на пороге остановился. Кинул через плечо:       – Я не дам тебя в обиду, доча. Спи спокойно. И вышел, осторожно прикрыв за собой бумажную дверь. Мэй осталась одна. В очаге догорали последние угли в его лучах её лицо казалось спокойным, почти безмятежным. Только пальцы чуть заметно дрожали на коленях. Где-то в лесу ухнула сова. Она не вздрогнула. Она думала о море. О корабле. О чужой земле за горизонтом, где её никто не знает и где екай не сможет её найти. И о том, что, может быть, это и есть тот самый танец, которому учила её Кикуё — танец длиною в жизнь, где каждое движение может оказаться последним.