Путь Белой Ивы

— Всё, что прошло,

Туманной дымкой тает

За дальним полем.

______

Последующие дни тянулись медленно, как смола из старой сосны, — и в то же время пролетали слишком быстро, потому что каждый закат приближал разлуку. Мэй встала рано — привычка, вбитая годами тренировок в окия, не позволяла валяться в постели. Отец уже хлопотал во дворе: колол дрова, носил воду, чинил рассохшуюся калитку. Он делал это с утра до ночи, будто пытался запастись движением на те долгие месяцы, что останется один. Она помогала ему по хозяйству — носила воду из колодца, подметала двор, перетаскивала дрова. Руки, привыкшие к тонкой работе с веером и сямисэном, быстро покрылись мозолями, но Мэй не жаловалась. В этой грубой работе было что-то настоящее, земное, что отвлекало от мыслей о том, что ждёт впереди. На четвертый день Мэй проснулась рано — затемно, когда небо только начинало светлеть за окном. Вышла во двор, сделала несколько танцевальных па, просто чтобы размять затекшее тело. И замерла, поймав на себе взгляд отца. Он стоял в дверях с кружкой чая и смотрел на неё с любопытством. Улыбнулся.       – Красиво. – Протянул он. – Даже я, старый пень, понимаю — красиво. Это она тебя научила? Девушка опустила руки, сложив их по привычке.       – Да. Отец кивнул.       – Хорошо научила. – Поджал тонкие губы, помолчал. – Ты это… там, в Сумеру, тоже танцуй. Может, пригодится. Люди везде любят красивое. – Проговорил он, ткнув пальцем на её сложенные руки.

Чай с прошлым

Вечер опустился на дом тихо, как старая женщина, укутывающая внуков одеялом. За окном уже во всю падал снег. Крупный, пушистый, он ложился на замёрзшую землю, укрывая двор белым одеялом. За четыре дня, прошедшие с возвращения Мэй, зима успела заявить о своих правах. В доме было тепло — отец затопил ирори ещё днём, и теперь жар медленно расходился по комнатам, смешиваясь с запахом сушёных трав и старого дерева. Дрова весело потрескивали, разгоняя зимнюю сырость. На столе, как обычно, стоял чайник с травяным чаем, две чашки и тарелка с рисовыми лепёшками, которые Мэй научилась жарить сама — отец показал. Они сидели друг напротив друга. За эти дни Мэй заметно изменилась — не внешне, а внутренне. Исчезла та напряжённая, выученная сдержанность, с которой она приехала. В её движениях появилась мягкость, в молчании — уют. Она всё ещё говорила мало, но это молчание не отгораживало, а соединяло. Поднимая чай к губам, Ясухиро глотнул горячий отвар, пробуя его на язык. Улыбнулся, довольно кивнув. – Хороший сегодня. Я туда немного имбиря добавил — согревает лучше. Мэй тоже сделала глоток.       – Вкусно. – Ответила девушка, поставив чашку. Принявшись разглядывать чай в чашке, он весело проговорил.       – А знаешь, я ведь редко чай пью. Больше воду простую. Или, если сосед угостит, сакэ немного. Но сакэ мне уже нельзя, сердце шалит. Так что чай — самое оно. – Кивнул отец на её чашку, покручивая свою. Мэй слушала молча, грея руки о чашку. Отец помолчал. Потом начал спрашивать:       – А ты как? Не страшно тебе? Про Сумеру думаешь? Девушка мелко постучала кончиком пальца по чашке, тихо, задумчиво ответила.       – Думаю. Но не страшно. Пока здесь — не страшно. Он кивнул.       – И то верно. Что о будущем гадать — оно само придёт, когда надо. А сейчас — сейчас зима начинается. Снег скоро пойдёт. Он замолчал, глянул на снег за окном. Тишина была уютной, наполненной только потрескиванием дров в печи и тихим шорохом снега о стекло. Мэй пила чай и рассматривала комнату. Взгляд её скользнул по стенам, по старому сундуку, по полке с книгами — и остановился на небольшом портрете в углу. Она заметила его и раньше, но как-то не придавала значения. А сегодня, в этом мягком свете, изображение вдруг привлекло её внимание. Среди нескольких поминальных табличек и засохших цветов, стоял ручной портрет, на который она уже обращала внимание. Но теперь она рассмотрела его внимательнее. Женщина. Молодая, красивая. С тёмными волосами, убранными в простую причёску, и с глазами, которые, казалось, смотрели прямо на нее. В лице её было что-то неуловимо знакомое — может, разрез глаз, может, линия скул, а может, та особенная, грустная полуулыбка, которая бывает у людей, знающих о своей судьбе больше, чем положено знать. Смотрела и чувствовала, как внутри неё шевелится что-то странное — не вопрос даже, а предчувствие вопроса. Кто эта женщина? Почему её портрет стоит на алтаре? Почему она смотрит так, будто хочет что-то сказать? Она перевела взгляд на отца. Он всё ещё сидел, задумчиво посматривая в окно, будто наслаждался падающими хлопьями снега. Мэй помолчала, а затем выдохнула.       – Отец. – Ее голос прозвучал тихо, но отчетливо. Он вздрогнул, будто очнулся.       – А? Что? Девушка кивнула в сторону алтаря. – Кто эта женщина? на полотне. Он проследил за её взглядом. И вдруг лицо его изменилось — стало мягче, уязвимее, словно она спросила о чём-то очень личном, очень сокровенном, о чём он и сам редко позволял себе думать. Ясухиро сделал паузу.       – Это… это Сэёми. Сэёми Ёсикава. – Он произнёс это имя так, будто оно было сделано из хрупкого стекла.       – Кто она тебе? – Не сводя глаз с портрета, поинтересовалась та. Отец молчал долго. Так долго, что Мэй уже решила — не ответит. Но потом он тяжело поднялся из-за стола, держась за поясницу, и медленно, шаркающей походкой направился к старому сундуку в углу.       – Где же это… куда я её дел… не мог потерять, не мог… – Бормотал он себе под нос. Открыл крышку сундука — та жалобно скрипнула — и начал перебирать вещи. Старые, выцветшие кимоно, какие-то тряпицы, потёртые коробки. Мэй смотрела, как его узловатые пальцы осторожно, почти нежно, перекладывают содержимое, будто каждое из этих вещей было памятью. Не оборачиваясь, начал говорить.       – Я тебе об этом не рассказывал. Я тогда был главным врачом, работал в больнице. Не в городе, а здесь, неподалёку. Была небольшая больница на холме, знаешь? Сейчас её уже нет, закрыли давно. Там теперь на её месте пустырь. – Проговорил он, махнув рукой. – Она не моя жена. И не родственница. Она… она была пациенткой. В той больнице, на холме. – Он замолчал, продолжая поиски. Мэй не торопила, только смотрела на его сгорбленную спину и слушала. Затем он снова заговорил. Его голос глуховато зазвучал из глубины сундука – Это было… о, как же давно… двадцать… нет, двадцать с лишним года назад. Я тогда только начал работать в больнице. Молодой был, глупый, думал, что всех спасу. – Прозвучал короткий, горький смешок. – Ага, как же. Он выпрямился, держа в руках маленькую, потёртую шкатулку из тёмного дерева. Поставил её на крышку сундука, открыл. Ясухиро продолжил, глядя в шкатулку.       – Сэёми поступила к нам на последнем месяце беременности. Молодая совсем, лет двадцать, не больше. Одна. Без мужа, без родственников. Красивая — ты посмотри на фото, видно же. Но глаза… глаза у неё были такие… будто она уже всё знала. Про жизнь. Про смерть. Про то, что будет дальше. Он достал из шкатулки что-то маленькое, блестящее, зажал в кулаке.       – Я следил за ней. Каждый день заходил, проверял. Она почти не разговаривала, только смотрела в окно. А я… я, дурак, влюбился. По уши. Молодой же, глупый. Думал — вот родит, оклемается, и тогда… тогда что-то будет. – Он покачал головой. – Не было никакого «тогда». – Он замолчал, сжимая кулак так, что побелели костяшки. – Роды прошли хорошо. Девочка родилась — маленькая, крикливая, вся в мать. Сэёми даже улыбнулась, когда ей показали ребёнка. В первый и последний раз. Голос его дрогнул.       – А потом… потом она начала угасать. Каждый день — хуже. Температура, слабость, кровотечения. Мы делали всё, что могли. Но лекарства… не было тогда лекарств. Негде было взять. Дорогие, редкие. А больница наша — бедная, как церковная мышь. – Он разжал кулак. На его ладони лежала маленькая золотая подвеска на тонкой цепочке. Простая, но изящная — в форме цветка сакуры, покрытая затейливой гравировкой. Он протянул подвеску Мэй. Та взяла её дрожащими пальцами, поднесла к свету. Металл был тёплым от отцовских пальцев, гладким, чуть потёртым от времени. На лицевой стороне не было ничего, но на задней было выгравировано два-единственных слова: «Мэй Ёсикава». У неё перехватило дыхание. Он тихо проговорил, кивнув на портрет.       – Это твоя мать, Мэй. Он опустился обратно на колени, тяжело, с кряхтением, будто эти слова отняли у него последние силы. Ясухиро не поднимал на нее глаз, смотрел в пол, неторопливо хлопая себя по колену.       – Я обещал ей, уже после её смерти, что позабочусь о тебе. Что ты не пропадёшь. И я… я старался. Честно старался. – Он замолчал. В комнате стало совсем тихо — только ветер шевелил бумагу на окнах да где-то далеко лаяла собака. – Я забрал тебя к себе. Удочерил. Растил один. Тяжело было, конечно. Врачом работать, хозяйство вести, за ребёнком смотреть… Но я справлялся. – Проговорил он, усмехнувшись. – Я растил тебя семь лет. Сам. Кормил, лечил, пеленать научился. Ни разу этим не занимался, а тут пришлось. Учил говорить, читать… Ты была такой смешной — всё время серьёзная, будто думала о чём-то важном. Я смотрел на тебя и видел её. Твою мать. Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость.       – А потом… потом пришла она. Женщина из Тендё. Хозяйка того дома, где ты… где ты училась потом. Томоко-сан, вроде. Мэй кивнула, не в силах говорить.       – Она появилась в деревне не случайно. Как выяснилось, давно тебя заметила. Она пришла ко мне, посмотрела на тебя — ты тогда во дворе играла, со мной была — и сказала: «Я хочу забрать её. В моём доме из неё сделают гейшу. У неё будет будущее, образование, положение в обществе. Она станет той, кем здесь никогда не станет». Мэй молчала, только взгляд её стал ещё печальнее, сжала подвеску в кулаке так, что металл впился в ладонь.       – Я отказался, — голос его крепнул. – Сразу. Наотрез. Сказал: «Моя дочь, никуда не поедет. Сам воспитаю». Она ушла. Но через неделю вернулась. И ещё через неделю. Смотрела, как мы живём. Как я надрываюсь на трёх работах, как ты ходишь в обносках, как у тебя нет игрушек, нет нормальной еды, нет ничего, кроме моей любви. – Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Замолчал. Долго молчал, глядя в одну точку на стене. – И я сдался. Потому что она была права. Что я мог тебе дать? Нищету? Болезни? Долги? А она… она могла дать тебе всё. Мэй молчала. Её лицо оставалось спокойным, только на глазах выступили слёзы — тихие, медленные, одна за другой. Спросила тихо, шепотом.       – …ты не мой отец? Ясухиро качнул головой. Провел ладонью по лицу, на миг прикрывая глаза. Ответом был кивок.       – Нет. Не по крови. – Он сделал паузу. Убрал ладонь от лица, протянул руку и накрыл её ладонь своей. – Но, ты моя дочь, Мэй. По крови или нет — какая разница? Я выбрал тебя. Двенадцать лет назад, когда взял на руки в той больнице. И каждый день с тех пор. Девушка сидела неподвижно. Слёзы катились по щекам, но она не вытирала их — просто смотрела на него, на этого старого, усталого человека, который не был её отцом, но был им всё равно. Спросила очень тихо:       – Почему ты не сказал раньше? Он повел плечом.       – А зачем? Ты была счастлива? Нет. Но ты была жива, училась, росла. Я думал: пусть лучше она думает, что я просто подлец, продавший дочь, чем знает правду и мучается вопросом зачем её бросила настоящая мать. – Отец вздохнул. – А теперь… теперь ты уезжаешь далеко. И я подумал — ты должна знать. Вдруг что случится. Вдруг не увидимся больше. Прости. Мэй сжала его руку. Крепко, до боли.       – Папа… – Голос слегка дрогнул, но она справилась. Отец поднял голову. Глаза его были красными, мокрыми. – Не за что просить прощения. Ты спас меня. Дважды. – Проговорила она, сквозь образовавшийся ком в горле. Поджала губы в тонкую линию, мягко стирая рукавом слезы. Мягко улыбнулась уголками губ. Посмотрела на него. На его седые волосы, на морщинистые руки, на сгорбленную спину. И вдруг поняла — это не важно. Кровь, не кровь, родная, не родная — какая разница? Этот человек вырастил её. Этот человек ждал её двенадцать лет. – Ты мой папа. Всегда был. И всегда будешь. Ясухиро не смог сдержать слез, которые катились по морщинистым щекам, оставляя за собой дорожку. Тихо всхлипнул, прикрыл глаза, крепче сжал её руку. Чуть слышно, шепнул:       – …Спасибо, дочка.