Путь Белой Ивы

— Старый пруд.

Прыгнула лягушка.

Всплеск воды.

______

Дни тишины

После того вечера Мэй долго не могла уснуть. Она лежала на футоне в своей маленькой комнате, смотрела в потолок и перебирала в голове всё, что услышала. Мысли путались, цеплялись одна за другую, не желая складываться в стройную картину. Странно было думать о себе как о чужом ребёнке. Она всегда считала себя его дочерью — по праву крови, по праву общей жизни. А теперь оказалось, что крови нет. Только выбор. Только его решение — взять её, маленькую, крикливую, оставшуюся совсем одну в этом мире, и сделать своей. И ещё — решение отдать. Тоже выбор. Тоже любовь, только вывернутая наизнанку, горькая, как полынь. Мэй не знала, что чувствовать. Злость? Но на кого? На него — за то, что не сказал раньше? На неё — за то, что умерла, оставив цепочку вместо себя? На Томоко-сан — за правду, которая оказалась слишком тяжёлой? Злости не было. Была только глубокая, тягучая грусть — и странное, почти забытое чувство благодарности. К нему. К ним обоим. Утром она встала затемно, умылась ледяной водой из колодца и пошла во двор колоть дрова, как учил её отец. Получалось ужасно, но работа всегда спасала — руки заняты, спина болит, дышится тяжело, и мысли затихают, придавленные усталостью. Отец вышел через час, увидел её за работой и ничего не сказал. Только кивнул и взялся за свою часть — чинить забор, который покосился за лето. Так и пошли дни. Мэй работала — носила воду, колола дрова, таскала камни для дорожки. Руки покрылись мозолями, потом мозоли лопались, потом заживали и появлялись снова. Тело ныло, но в этой боли было что-то очищающее. Каждый удар топора, каждый поднятый камень выбивал из неё часть того груза, что скопился за последние дни. Отец наблюдал за ней краем глаза, но не вмешивался. Только иногда, когда она совсем выбивалась из сил, подходил и молча забирал тяжёлую работу, кивая в сторону дома — иди, отдохни, чаю попей. Но Мэй не отдыхала. Она не могла. Покой был хуже работы — в покое мысли возвращались, и тогда становилось по-настоящему больно.

______

Отец, как оказалось, воспринял идею с отъездом дочери в Сумеру с какой-то суровой практичностью. Если уж суждено расстаться — пусть хоть уедет не совсем беспомощной. В один из дней утром он вытащил из-под половицы свёрток, промасленной тряпицей, и развернул перед Мэй старое, но ухоженное лезвие. Протянул ей.       – Держи. Моя молодость. От деда достался. – Вымолвил он, неторопливо поднимаясь на ноги. Мэй взяла оружие — тяжёлое, непривычное, холодное даже сквозь ткань, которой был обмотан клинок. Удивленно взглянула на металл. Отец посмотрел на неё, сухие губы расплылись в улыбке.       – В Сумеру, говорят, неспокойно. Пустыня, разбойники, твари всякие… Кто ж тебя защищать там будет? Меня рядом не будет. Самой придётся. – Он усмехнулся — криво, но стараясь, чтобы это выглядело шуткой. Потом хлопнул её по плечу — чуть сильнее, чем надо. – Научу хоть немного. Не воином станешь, но хоть убежать успеешь, пока враг от смеха кататься будет.       – Ты серьезно…? – Тихо спросила девушка, поднимая на него взгляд. Он улыбался, но в глазах была та особенная отцовская серьёзность, которая не оставляла сомнений: шутка — только чтобы скрыть страх. Он усмехнулся.       – Абсолютно. – Подмигнул. – Я, знаешь ли, в молодости неплохо махал. Пока на спину не пожаловался. Так что учитель у тебя — первый сорт.

Следующие дни превратились в череду тренировок.

Утром — работа по дому. Днём — попытки освоить катану. Вечерами — чай и разговоры. Катана не давалась. Мэй повторяла. У неё получалось… странно. Движения были точными — сказались годы танцев, тело слушалось безупречно. Но в них не было силы. Катана в её руках казалась продолжением танца, а не оружием. Руки, привыкшие к вееру, к сямисэну, к тонкой вышивке, не хотели сжимать тяжёлую рукоять. Запястья уставали после десяти взмахов, дыхание сбивалось, удары выходили то слишком слабыми, то неловкими. Отец терпеливо поправлял, ставил стойку заново, показывал, как держать центр тяжести. Ясухиро наблюдал, но после очередной неудачной попытки, тихо выдохнул.       – Не идет? Мэй, раскрасневшаяся, с выбившейся прядью волос, молча покачала головой. Отец кивнул, усаживаясь на завалинку.       – Ладно. Давай передохнем. Он смотрел на неё, на её тонкие запястья, на пальцы, которые созданы не для хвата меча. Молчаливо постукивал себя по колену. Потом протянул задумчиво.       – …Я вот что думаю… Катана — оно, конечно, красиво. Почётно. Но не для тебя. Девушка подняла на него вопросительный взгляд. Он пояснил.       – Руки у тебя не натренированные для оружия. Слишком тонкие, слишком слабые пока. Меч — он силу любит. А у тебя другая сила — ловкость, гибкость. То, чему вас там учили. – Он почесал затылок. – Тут другое надо. Не махать, а… как бы это сказать… знать, куда ткнуть.

***

Вечером того же дня, после ужина, они сидели за низким столом. Отец, как обычно, заварил свой травяной чай — от него пахло мятой, душицей и чем-то ещё, горьковатым, лесным. Мэй грела горящие от тренировок ладони о чашку и слушала, как за окном шумит ветер.       – Я всё думал про наше сегодняшнее. – Неожиданно нарушил тишину он, помешивая чай. Девушка не стала перебивать. Молча ждала.       – Катану отставим. Не твоё. Но что-то нужно. В Сумеру одной ехать — не шутка. Дороги, люди всякие… – Он помолчал. – А у тебя руки уже привыкли к работе. Тонкой работе. Знаешь, что я придумал? Неторопливо поглаживая края чашки, она слушала его. Потом тихо спросила.       – Что?       – Уборка. Мэй подняла на него удивлённый взгляд. Он усмехнулся в усы.       – Не смейся. Я серьёзно. Будешь натирать полы. Каждый день. Час утром, час вечером. – Начал отец. – Не тряпкой — руками, с воском. Это знаешь как кисти укрепляет? И пальцы, и запястья. Моя мать, бабка твоя, так всю жизнь делала — у неё хватка была железная, хоть и старуха. А потом стены. Знаешь, как трут стены в старых домах? – Спросил он, но не стал дожидаться её ответа. Ответил сам. – Особыми щетками, круговыми движениями. Плечи, спина, руки — всё работает. Девушка слушала, и постепенно до неё доходил смысл. А он продолжил.       – Совместишь приятное с полезным. Дом чище станет — мне приятно. И руки натренируешь — тебе полезно. Через неделю-другую сама заметишь разницу. – Он отхлебнул чай, довольно жмурясь. – А вместо орудия… – он поставил чашку и посмотрел на неё внимательно. – У тебя же есть веер? Она кивнула, не понимая, куда он клонит.       – Тот самый, с которым танцуешь?       – Да. Отец довольно кивнул.       – Хороший веер. С деревянными пластинами, тяжёлый?       – Тяжёлый. Лакированный. – Ответила девушка, чуть заметно улыбнувшись.       – Вот. – Он подался вперёд. – Ты танцуешь с ним, значит, рука уже знает вес, знает движение. Это не чужое оружие, не катана, которую ты первый раз в руках держишь. Это — продолжение твоей руки. Мэй смотрела на него, и в её глазах зажигалось понимание.       – Ты не думай, я не учу тебя убивать. Нет. Я учу тебя защищаться. Если кто пристанет — ты не маши наотмашь, ты бей точечно. Знаешь куда? Мэй покачала головой. Он касается пальцем своего виска.       – Сюда. – Потом горла. – Или сюда. –Касается точки под носом. – Резко, сильно, сложенным веером. Человек отключится на минуту-другую. Этого хватит, чтобы убежать или позвать помощь. А если очень сильно ударить — может и дольше проваляться. – Он откинулся назад, беря чашку. – Екая, конечно, так не остановишь. Но от людей — самое то. А в Сумеру, говорят, людей хватает. Всяких. Мэй молчала, переваривая услышанное. Он усмехается.       – Ты не смотри, что я старый. Я жизнь прожил, работая врачом. Уж точно знаю, куда как бить. – Проговорил он, тихонько почесывая себя по подбородку. – Знаешь, сколько раз меня хотели ограбить по молодости? А я вот так, подручным — и привет. – Он показал короткий, резкий жест — будто бьёт ребром ладони. – Сила не в мышцах, дочка. Сила в голове. И в том, что под рукой. А веер у тебя под рукой всегда будет. Красиво, удобно, не подкопаешься. Кто ж заподозрит девушку с веером? Мэй смотрела на него, и впервые за много дней в её глазах появилось что-то похожее на тёплую, почти детскую благодарность. Она улыбалась, тихо посмеялась.       – Я учту. – Потом помолчала с минуту, почти шепотом сказала. – Спасибо, папа. Отец отмахнулся.       – Да ладно… – Он помолчал, покачивая головой. – Ты это… завтра с утра начнём. Полы натирать. Руки устанут — терпи. Через неделю спасибо скажешь. Девушка кивнула, улыбнулась поджатыми губами.       – Скажу. За окном догорал закат. В комнате пахло травяным чаем и воском для полов, который отец уже приготовил для завтрашнего дня. И в этом запахе было что-то такое домашнее, такое надёжное, что Мэй вдруг остро, до боли поняла: она запомнит этот вечер навсегда. Как бы ни сложилась её жизнь в Сумеру, этот запах, этот голос, этот разговор останутся с ней. Уже стоя в дверях, отец проговорил:       – И вот ещё что… Мэй подняла глаза.       – Веер свой завтра покажи. Посмотрю, подойдёт ли.

***

Последние дни

Неделя превратилась в десять дней, десять — в две недели. Время текло медленно, как патока, и одновременно летело быстрее ветра — каждое утро Мэй просыпалась с мыслью: «Ещё один день», и каждый вечер засыпала с мыслью: «На один день меньше». Отец оказался суровым учителем. Утром — натирание полов. Мэй вставала затемно, когда отец уже возился во дворе, и бралась за тряпки и воск. Первые дни руки гудели, плечи ныли, пальцы не слушались. К концу первой недели она заметила, что движения стали точнее, запястья окрепли, а полы в доме заблестели так, как не блестели, наверное, с тех пор, как отец последний раз тщательно их мыл. Ясухиро ходил по этим полам и довольно кряхтел.       – Хорошо. – Начал он, осматривая комнату. – Мать бы порадовалась за тебя. – Он сделал паузу. – Моя, кстати, всегда говорила, что я полы плохо мою. А я говорил: зачем мыть, если всё равно затопчут? Мэй улыбалась — всё ещё сдержанно, но уже теплее, чем в первые дни. После полов — стены. Старые деревянные стены дома требовали ухода. Отец показывал, какими круговыми движениями тереть, чтобы не повредить дерево, но вычистить до блеска. Час такой работы — и плечи горели огнём.       – Хорошо идёшь. Ещё неделька — и руки как железные будут. – Протянул он, наблюдая. В обед — передышка и еда. Отец готовил просто, но сытно: рис, овощи, иногда рыба, если удавалось выменять у соседей. Мэй помогала, училась резать, чистить, управляться с очагом. В окия её этому не учили — там была своя кухня, свои повара. Здесь приходилось осваивать науку выживания с нуля. Глядя, как она неумело чистит овощи, отец качнул головой.       – В Сумеру, говорят, еда другая. Острая, пряная. Но резать везде одинаково надо. Так что учись. После обеда — отдых. Мэй сидела на крыльце, смотрела на горы, на лес, на дорогу, по которой пришла. Иногда доставала веер и просто водила им в воздухе, привыкая к весу, к движению. А ближе к вечеру, когда спадала жара, начиналось самое главное. Отец учил её бить. Не по-самурайски, не с размаху — коротко, резко, точно. Он поставил во дворе старый мешок, набитый соломой, и показывал на нём.       – Видишь? Сюда, под рёбра — если сзади подкрадутся. Сюда, в пах — если спереди. Но главное — вот сюда. – Он коснулся пальцем виска. – И сюда. – Коснулся горла. – Сложенным веером, резко, со всей силы. Даже слабая рука может убить, если знает куда. Мэй повторяла. Сначала неуклюже, потом увереннее. Веер в её руке действительно становился продолжением пальцев — быстрый, точный, смертоносный. Отец, наблюдая за ней, довольно промолвил:       – Хорошо. Но не зазнавайся. В реальной драке всё по-другому. Руки трясутся, сердце колотится, страшно. Ты должна запомнить движение телом, чтобы оно само сработало, пока голова думает. Он подходил, поправлял хват, показывал ещё раз. И ещё. И ещё. Вечерами они пили чай. Это стало ритуалом. После заката, когда дом погружался в сумерки, отец зажигал одну-единственную лампу, ставила на стол чайник и они сидели друг напротив друга — старик с изрезанным морщинами лицом и молодая девушка с глазами, в которых отражался огонёк. Чай был всегда разный. Иногда мятный, иногда с душицей, иногда с какими-то горьковатыми травами, названий которых Мэй не знала. Отец заваривал его по-своему, долго настаивал, потом разливал по чашкам — ей в новую, белую, себе в старую, с отбитым краем.       – Через неделю пойдёт последний корабль до порта Сумеру. Дальше — только весной. – Начал он, размешивая чай привычными движениями. Затем помолчал, давая словам осесть в тишине. – Если хочешь успеть, надо решать. Мэй молчала, глядя на пар, поднимающийся над чашкой. Она знала, что этот разговор будет. Знала и готовилась. Но всё равно внутри что-то сжалось — холодно, больно, по-настоящему.       – Неделя… – Тихо выдохнула она, постукивая по краю чашки. Отец кивнул.       – Да. Немного. Но, может, и к лучшему — не успеешь надумать лишнего. – Он отпил чай, поморщился — обжёгся. – Я тут подумал… – Снова начал он, после мимолетной тишины. – Ты ведь так и не была на могиле. У той женщины. Сэёми. Мэй подняла на него глаза. Он в свою очередь глянул куда то в сторону. Продолжил.       – Может, захочешь навестить перед отъездом? Я покажу, где. Там недалеко, на старом кладбище за холмом. Место тихое, красивое. Я за ним приглядываю. Девушка поджала губы, долго молчала. Внутри неё боролись разные чувства — благодарность, любопытство, странная, щемящая тоска по женщине, которую она никогда не знала. Но все же кивнула.       – Хочу. Отец кивнул, будто именно этого ответа и ждал.       – Тогда завтра с утра и сходим. Там недалеко, пешком дойдём. Если снег не помешает. Они замолчали. Тишина была уютной, как старое одеяло — в ней можно было укутаться и ничего не бояться. Отец вдруг заговорил.       – А знаешь, что я ещё думаю?       – Что? – Тихо спросила девушка.       – Что она была бы тобой горда. Очень. Мэй поджала губы, горло сжало. Неторопливо обведя взглядом комнату, она остановила его на портрете матери.       – Ты правда так думаешь? Отец посмотрел на нее серьезнее.       – Я не думаю, — я знаю. А это главное. Девушка улыбнулась. Слабо, тоскливо. Но все же выпрямилась, мягко кивнула. Замечая тоску на её лице, махнул рукой.       – Да ладно тебе. Завтра на могилу сходим, послезавтра — ещё потренируемся. А там и корабль – Он помолчал. – Ты только не бойся, ладно? Сумеру — место хорошее. Тёплое. Говорят, там зимы вообще не бывает. Представляешь?       – Представляю. – Вполголоса ответила она. А отец уже откинулся назад, протянул мечтательно:       – Леса там зелёные круглый год, фрукты разные, учёные умные ходят, книги читают… Тебе понравится. Ты у нас умная, книжная. Мэй удивлено приподняла брови, спросила.       – Откуда ты знаешь? Он пожал плечами.       – А по глазам вижу. Ты когда читаешь — у тебя лицо другое становится. Спокойное, будто ты в другом мире. Мэй удивилась. Она не знала, что он за ней наблюдал. Посидев в такой идиллии несколько минут, отец все же поднялся на ноги, тихо кряхтя.       – Ладно, пойду спать. Завтра рано вставать. Ты тоже не сиди долго.