Путь Белой Ивы

— Становясь океаном,

Сожалеют ли воды реки

О своих берегах?

______

Неделя пролетела быстро — в тренировках, разговорах и тихих вечерах за чаем. Отец научил Мэй всему, что считал важным: как уходить от удара, как падать, как использовать веер не только для танца. Она драила полы до блеска, скребла стены, выбивала половики — и руки действительно стали крепче, движения — точнее. Они сходили на могилу её матери. Утро тогда выдалось морозным и ясным. Кладбище оказалось небольшим — десятка два старых камней, наполовину скрытых снегом. Отец подвёл её к одному из них, самому ухоженному, очищенному от снега — видно, совсем недавно. Она смотрела на камень. Простой, серый, с выбитыми иероглифами. «Сэёми Ёсикава. Годы жизни...» Она не стала вчитываться в даты. Просто стояла и смотрела. Отец отошёл в сторону — деликатно, чтобы не мешать. Остановился у старого дерева, достал трубку, закурил. Дым медленно поднимался в морозном воздухе, таял, исчезал. Мэй молчала. Она не знала, что говорить. Не знала, как разговаривают с мёртвыми, которых никогда не видели живыми. Она просто стояла и думала.       – «…Вот здесь лежит женщина, которая дала мне жизнь. Которая смотрела на меня всего один раз — когда я была крошечным, сморщенным комочком. Которая успела дать мне имя. Которая умерла, чтобы я жила.» Снег тихо падал на камень, на плечи, на ресницы. Мэй не стряхивала его.       – «Интересно, ты видишь меня сейчас? Там, где ты есть? Видишь, какой я стала?» Она провела рукой по цепочке под платком. По той самой, которую пару недель назад дал ей отец.       – «Я ношу твой подарок. Он греет. Спасибо.» Ветер качнул ветки старого дерева, осыпав снег с них. Мэй подняла глаза — там, на ветке, сидела маленькая птичка, нахохлившаяся, но живая. Смотрела на неё чёрными бусинками глаз. Мэй чуть заметно улыбнулась.       – «Отец говорит, ты была бы мной горда.» – Размышляла она про себя, поджимая губы. – «Я не знаю. Я старалась. Правда. Я училась, танцевала, терпела. Я выжила. Даже когда было очень страшно — выжила. Может, это ты мне помогала? Оттуда?» – Мысленно спросила она, подняв глаза к камню. Птичка вспорхнула и улетела, оставив после себя только лёгкое облачко снега.       – «Я уезжаю скоро.» – Вновь начала она. – «Далеко. В Сумеру. Там тепло, говорят. Там нет екаев. Там я буду в безопасности.» – Она снова отвела глаза. – «Отец сказал, ты хотела для меня лучшей жизни. Может, это она и есть — лучшая жизнь? Бежать, прятаться, выживать?» – Она вздохнула — пар вырвался изо рта белым облачком.       – «Но я вернусь. Когда всё утихнет. Я обещала ему. И тебе обещаю. Я вернусь. И буду приходить сюда. Ухаживать за камнем. Рассказывать, как у меня дела. Она помолчала ещё немного. Потом достала из кармана маленький цветок ириса — сухой, засушенный, тот самый, с веера, который сделал отец. Положила на камень.       – «Это тебе. Я люблю ирисы. Наверное, от тебя.» Выпрямилась. Посмотрела на небо — белое, зимнее, бесконечное.       – «Спасибо, что родила меня. Спасибо, что назвала. Спасибо, что оставила мне его.» Она обернулась. Отец стоял у дерева, докуривал трубку, смотрел куда-то в сторону, давая ей время.

______

Дорога в порт Рито

Небо в это утро налилось свинцом. Тяжёлые, низкие тучи висели над самой землёй, обещая снег, но не решаясь его уронить. Воздух стоял неподвижный, холодный, с той особенной пронзительностью, какая бывает только в последние дни двенадцатой луны, когда зима уже вошла в полную силу, а до весны ещё далеко, как до края земли. Мэй проснулась задолго до рассвета. Не от холода — ирори отец протопил ещё с вечера, и тепло держалось в маленькой комнате, — а от того внутреннего толчка, который всегда приходит в день важных перемен. Она полежала немного, глядя в потолок, где плясали отблески от догорающих углей, потом поднялась и начала собираться. Кимоно она надела самое простое, дорожное — тёмно-синее, почти чёрное, с незаметным узором из мелких хризантем. Поверх — ватный хори, стёганый, тяжёлый, который отец достал откуда-то из сундука со словами: «В дороге пригодится, в порту ветрено». Волосы убрала в тугой узел, как учили в окия, — чтобы не мешали. Веер с ирисом, тяжёлый, с металлическими пластинами, лег во внутренний карман, поближе к сердцу. Сверток с письмом и шпилькой от Кикуё, она вложила в другой внутренний карман. Самое ценное должно быть при ней. Больше вещей не было. Всё, с чем она приехала, умещалось в небольшой дорожный узел из плотной ткани. Когда она вышла в общую комнату, отец уже хлопотал у очага. На столе дымилась миска с рисовой кашей, рядом стоял чайник и две чашки. Не оборачиваясь, отец буркнул.       – Садись. Поешь перед дорогой. Дорога дальняя, в порту цены заоблачные, там не разгуляешься. Мэй села на своё место — то, которое стало её местом за эти недели. Взяла палочки, но есть не могла. Кусок в горло не лез. Ясухиро уже к тому времени сел напротив нее. Принялся разливать чай.       – Ешь давай. Нечего смотреть в стену. Силы понадобятся. – Он говорил обычным, будничным тоном, словно они не прощались на годы, а просто собирались на базар в соседнюю деревню. Мэй послушно взяла немного каши, прожевала. Вкуса она не чувствовала. За окном серело. Света не прибавлялось — тучи висели так низко, что день обещал быть похожим на сумерки. Допивая остатки чая, отец поднялся на ноги, тихо бурча на больные колени.       – Ну, я пойду запрягать. Кума запряг, у соседа одолжил. Говорит, лошадь смирная, дорогу знает. Я ему пару мотков верёвок пообещал да мешок угля — он и согласился. За так бы никто не дал повозку в такую даль. Он накинул старый, латаный-перелатаный плащ из грубой соломы — такие носили крестьяне и бедные горожане, когда нужно было выходить в непогоду. Мэй смотрела на него и вдруг остро, до боли поняла: этот человек, который не был ей родным по крови, отдавал последнее, чтобы у неё была дорога.       – Отец… – Тихо произнесла девушка. Он обернулся у порога.       – Чего? Она помолчала, поджимая губы.       – Ничего. Иди. Я сейчас выйду. Он кивнул и вышел. Мэй осталась одна в опустевшем доме. Она обвела взглядом комнату: низкий стол, на котором они пили чай столько вечеров; старая картина на стене; токонома с полевые цветами — отец поставил свежие вчера, хотя зима, какие цветы; очаг, в котором ещё тлели угли. Всё это было её домом. Единственным настоящим домом, который у неё когда-либо был. Она встала, подошла к портрету матери. Долго смотрела на грустные, добрые глаза женщины, подарившей ей жизнь и имя.       – Я вернусь. – Тихо прошептала девушка, мягко, почти благоговейно прикоснулась к деревянной раме. Потом развернулась и вышла, не оглядываясь. Если оглянуться — можно не уйти.

***

На улице было холодно. Промозглый, сырой холод пробирался даже сквозь ватный хори, заставлял ёжиться и прятать руки в рукава. Небо висело так низко, что, казалось, до туч можно дотянуться рукой. Снег не шёл, но воздух был полон той особенной взвеси, которая вот-вот должна была обратиться в белые хлопья. У ворот стояла повозка. Настоящая крестьянская телега — две оси, плетёный кузов, покрытый старой циновкой, которую отец, видимо, постелил для неё, чтоб мягче было. Лошадь была маленькая, мохнатая, с умными грустными глазами, и правда смирная — стояла не дёргаясь, только ушами пряла. Отец уже сидел на облучке — на той самой доске, где полагалось сидеть вознице. Он натянул на голову капюшон соломенного плаща, и теперь был похож на большого, старого, усталого гриба. Глянул на нее, кивнул на повозку.       – Залезай давай. Поехали, пока совсем не развезло. Мэй забралась в кузов, села на циновку, поджав ноги. Отец накинул сверху ещё одну циновку — потяжелее, пахнущую сеном и лошадиным потом.       – Укройся. В порт через горы ехать, там ветер злой. – Буркнул он. Она послушно накрылась с головой, оставив только щёлку, чтобы видеть дорогу. Отец чмокнул, дёрнул вожжи — лошадь тронулась, и повозка, жалобно скрипнув, покатила прочь от дома. Дорога была пустынной. В такую погоду никто не выходил без крайней нужды — только те, кому приспичило, как им. Деревня спала, укутавшись в серое одеяло зимнего утра. Кое-где из труб вился дымок — люди топили печи, грелись, ждали, когда непогода пройдёт стороной. Отец правил молча. Лошадь шла неспешно, копыта глухо стучали по подмёрзшей земле. Повозка поскрипывала в такт — этот звук Мэй слышала уже во второй раз. Но только этот раз запомнила навсегда, как запоминают музыку, под которую прощаются с детством. Дорога поднималась в гору. Справа остались знакомые поля, теперь пустые, заснеженные, укрытые белым покрывалом. Слева темнел лес — голые деревья тянули чёрные ветки к серому небу, и в этом было что-то безнадёжное, предзимнее, тоскливое. Не оборачиваясь, отец спросил:       – Замёрзла?       – Нет. – Ответ прозвучал глухо, из под циновки. Он хмыкнул.       – Врёшь. Вон голос дрожит. Ты под циновку руки спрячь, в подмышки засунь. Так теплее. Мэй послушалась. Стало немного теплее. Они миновали поворот, откуда открывался вид на долину. Мэй приподняла край циновки, чтобы посмотреть в последний раз. Дом отца был уже маленькой точкой внизу, едва различимой среди белого безмолвия. Потом повернула голову в сторону его сидящей фигуры. Вполголоса спросила.       – Отец, а ты не замёрз? Он пожимал плечом.       – Я привычный. Не в первой. Помолчал, потом добавил:       – Ты там, в Сумеру, про меня не забывай. Письма пиши. Хоть раз в полгода. Мне легче будет знать, что ты жива. Мэй кивнула, хоть знала, что он не увидит.       – Буду.       – И веер тот не теряй. Он с ирисом, твой любимый цветок. Я когда делал, думал — пусть у неё будет что-то своё, родное, на чужбине. У Мэй защипало в носу. Она сжала веер под одеждой — он отозвался прохладой металла. Когда она ответила, голос чуть дрогнул.       – Я сохраню. Обещаю. Отец ничего не ответил. Только сильнее дёрнул вожжи, подгоняя лошадь. Они въехали в лес. Здесь было ещё темнее — тучи и голые ветки почти не пропускали света. Мэй смотрела на проплывающие мимо стволы и думала о том, что через несколько часов будет в порту, сядет на корабль и уплывёт в страну, где никогда не была. Где другие люди, другие боги, другая жизнь. Страшно было. Очень. Но где-то глубоко внутри, под страхом, жила тихая, твёрдая решимость. Она вернётся. Обязательно вернётся. Когда всё утихнет. Когда екай потеряет её след или умрёт. Когда она сама станет достаточно сильной, чтобы защитить тех, кого любит. А пока — пока надо ехать. Повозка скрипела, лошадь мерно цокала копытами, отец молча правил, а Мэй сидела под старой циновкой, сжимала в руке веер с ирисом и смотрела, как уплывает назад её прошлое. Детство, Тендё, мама, отец. Впереди был порт Рито. За ним — море. А за морем — Сумеру. Новая жизнь. Новый расцвет. Дорога заняла больше времени, чем думал отец. Лошадь хоть и была смирной, но вязла в снегу, а подъёмы давались ей тяжело. Несколько раз отец слезал с облучка и шёл рядом, подбадривая животину ласковыми словами и лёгкими похлопываниями по крупу. Мэй тоже слезала, шла пешком, чтобы облегчить повозку, и фукагуцу её утопали в снегу по щиколотку. К полудню тучи немного расступились, и даже показалось бледное, холодное солнце, но радости от этого было мало — ветер усилился, и теперь дул прямо в лицо, заставляя щуриться и прятать нос в воротник. Ясухиро крикнул с облучка.       – Скоро уже! Вон за тем холмом спуск, а там и порт видно будет! Мэй прибавила шагу. Ей хотелось увидеть порт — место, откуда начнётся её новый путь. Они поднялись на холм, и Мэй замерла.

Порт Рито

Внизу раскинулся порт Рито. Не такой большой, как ей представлялось, но живой, дышащий, полный движения даже в этот хмурый зимний день. Десятки лодок покачивались у причалов — рыбацкие судёнышки, грузовые баржи, несколько больших кораблей с высокими мачтами, готовых к дальнему плаванию. Между ними сновали люди — грузчики в коротких куртках, матросы в рваных рубахах, торговцы в добротных хаори, какие-то женщины с корзинами, дети, собаки. Над портом висел густой запах рыбы, соли, дыма и ещё чего-то чужого, незнакомого — возможно, так пахнут дальние страны, до которых отсюда рукой подать. Останавливая повозку, отец повернулся к ней.       – Ну вот. Приехали. Он слез с облучка, подошёл к Мэй. Встал рядом, тоже глядя вниз.       – Красиво, да? – Протянул он, упирая руки в затекшие бока. Улыбнулся. – Я здесь всего пару раз был. Когда молодой был. Потом всё некогда было. Мэй молчала. Сердце колотилось где-то в горле.       – Пойдём. Надо корабль найти и договориться. Они оставили повозку наверху, привязав лошадь к старому дереву — отец сказал, что здесь её никто не тронет, место знакомое. Спустились в порт пешком, осторожно ступая по обледенелым ступеням. В порту было шумно. Кричали чайки, перекликались грузчики, где-то ругались матросы, пахло потом, рыбой и прелой соломой. Мэй старалась держаться ближе к отцу, но при этом смотрела во все глаза — такого скопления людей она не видела даже в Тендё. Там всё было чинно, благородно, тихо. Здесь жизнь била ключом, грубая, настоящая, непричёсанная. Отец подошёл к пожилому мужчине в тёмной куртке, который перебирал сети у одного из причалов. Они о чём-то поговорили, мужчина показывал рукой в сторону дальнего корабля — большого, с тёмным корпусом и сложенными парусами. Его не было от силы минут десять, когда он вновь подошел к ней.       – Корабль до Сумеру — вон тот. «Утренняя звезда» называется. Отходит через два часа. Капитан сказал, место есть, берёт недорого. Я договорился. Мэй кивнула. Два часа. Всего два часа осталось.       – Пойдём, посидим где-нибудь. Время есть. Они нашли лавку у небольшой харчевни — прямо под навесом, защищавшим от ветра. Отец купил две чашки горячего чая и рисовые колобки с рыбой. Мэй почти не притронулась, но чай выпила — горячая жидкость хоть немного согревала изнутри. Они сидели молча. Смотреть друг на друга было трудно, говорить — ещё труднее. Всё уже было сказано за эти дни. Осталось только проститься. Молчаливо посматривая куда-то вдаль, он вдруг заговорил.       – Ты там это... береги себя. В Сумеру говорят, люди учёные, но всякое бывает. Если что — ищи наших, инадзумцев. Они помогут. Свои всегда своих выручают. Девушка кивнула, теребя рукав кимоно.       – Хорошо. Помолчав, продолжил.       – И веер не забывай носить с собой. Я его не просто так делал.       – Не забуду. Мимо прошла группа матросов — громкие, весёлые, пахнущие потом и перебродившим сакэ. Один из них оглянулся на Мэй, что-то крикнул товарищам, засмеялся. Отец нахмурился, но ничего не сказал. Вместо этого наклонился к ней, тихо шепнул:       – Вот видишь. Поэтому и надо уметь за себя постоять. Мэй сжала веер под одеждой. Час пролетел незаметно. Солнце так и не вышло по-настоящему, только чуть посветлело небо, но ветер не стихал — злой, пронизывающий, он забирался под одежду, заставлял дрожать. Уже поднимаясь на ноги, отец проговорил.       – Пора. Они подошли к кораблю. «Утренняя звезда» оказалась большой двухмачтовой джонкой с высоким носом, украшенным резьбой — драконы и волны, немного выцветшие от соли и ветра. Матросы сновали по палубе, готовясь к отплытию. Капитан — коренастый мужчина с обветренным лицом и хитрыми глазами — уже ждал их у сходней. Уже поглядывая на Мэй, мужчина кивнул.       – Это та самая девушка? До Сумеру? Недели две, если погода позволит. Кормить будем два раза в день, ночлег в общей каюте с другими пассажирами. Устраивает? Отец вопросительно посмотрел на Мэй. Она кивнула.       – Тогда плати и заходи. Через час отходим, ждать никого не будем. Отец отсчитал монеты — видно было, как дрожат его руки, но он старался не показывать волнения. Капитан пересчитал, довольно кивнул, спрятал кошель за пазуху.       – Добро. Заходи, девушка. Вон тот матрос покажет, где твоё место. Мэй повернулась к отцу. Они стояли друг напротив друга, и ветер трепал полы их одежд. Вокруг кипела портовая жизнь — кричали чайки, ругались грузчики, скрипели доски причала, — но для них двоих время остановилось. Отец посмотрел на неё, и в глазах его блеснули слёзы, которые он не пытается скрыть.       – Ну... будь здорова, дочка. Горло сжало словно в тиски. Подкатил ком, который было сложно сглотнуть.       – Папа… – Еле слышно шепнула девушка, голос её дрогнул. Она шагнула к нему и обняла — крепко, как в детстве, когда он подхватывал её на руки и нёс в дом. Он был твёрдым и тёплым, пах табаком, деревом и домом. Ей хотелось стоять так вечно, но время не ждало. Он погладил её по спине, шепнул в макушку:       – Ты только возвращайся. Я буду ждать. Сколько надо — столько и буду. Уже не сдерживая, норовившие вот вот выйти, слезы, она прошептала дрожащим голосом:       – Вернусь. Обязательно. Он отстранился первым. Вытер глаза рукавом, шмыгнул носом. Попытался улыбнуться.       – Ну, иди. А то капитан ругаться будет. Он вон уже смотрит косо. Мэй обернулась — капитан и правда поглядывал в их сторону, но без злости, скорее с пониманием. Она взяла свой узел, шагнула к сходням. На полпути остановилась, обернулась. Крикнула сквозь ветер.       – Я напишу! Как только доберусь! Он махнул рукой.       – Жду! Она взбежала на палубу. Матрос — молодой парень с веснушчатым лицом — показал ей люк вниз, в трюм, где уже сидели несколько человек. Мэй спустилась, нашла свободное место у борта, села на жёсткую лавку. Через минуту она не выдержала — поднялась обратно на палубу. Корабль уже отвязывали, матросы убирали сходни. Отец стоял на причале — маленький, сгорбленный, в своём соломенном плаще. Он смотрел на корабль и не уходил. Мэй помахала рукой. Он помахал в ответ. Корабль медленно отчалил, разворачиваясь носом к открытому морю. Ветер усиливался, надувал паруса, уносил судно всё дальше от берега. Мэй стояла у борта, вцепившись в поручни, и смотрела, как фигура отца становится всё меньше и меньше. Вот она ещё видна — маленькая точка на фоне серого неба и серого моря. Вот уже не разобрать, где он, где другие люди. Вот уже и сам берег начинает таять в зимней дымке. А она всё стояла и смотрела. В руке она сжимала веер с ирисом — тяжёлый, тёплый, родной. Где-то в трюме плакал ребёнок. Матросы перекликались, ставя паруса. Чайки провожали корабль до выхода из бухты, потом отстали, вернулись к порту. А Мэй всё стояла и смотрела туда, где за горизонтом остался дом. Единственный настоящий дом, который у неё был. Потом она глубоко вздохнула, стерла рукавом одну слезу, которая снова скользнула по сухим щекам и спустилась в трюм. Впереди была новая жизнь.