Путь Белой Ивы

— Встретил в пути

Человека, идущего в ту же даль.

Словом не обмолвились.

Только тени наши

Слились на мгновенье.

______

Первый день на корабле

«Утренняя звезда» мерно покачивалась на волнах, унося Мэй всё дальше от берегов Инадзумы. Первый день плавания слился для неё в череду смутных, тягучих впечатлений — качка, запахи, голоса, собственное тело, которое никак не хотело привыкать к этому бесконечному движению. Корабль оказался больше, чем казался с берега. Две мачты с тёмными, просмолёнными канатами, высокая корма с резными драконами, узкие проходы между грудами ящиков и бочек. Палуба всё время была влажной — то ли от брызг, то ли от утренней росы, то ли матросы мыли её с утра пораньше, как положено. Пассажирский отсек располагался в трюме — длинное узкое помещение с низким потолком, вдоль стен тянулись деревянные лавки, на которых можно было сидеть и, если повезёт, лежать, подложив под голову узел с вещами. В углу чадил масляный светильник, давая скудный свет и копоть. Пахло сыростью, деревом, людьми и чем-то кислым — возможно, прошлогодней капустой, которую везли в соседнем отсеке. Очередной раз оглядывая трюм, Мэй подумала про себя.       – «И здесь мне жить две недели… Отец говорил, в Сумеру тепло. Но сначала надо доплыть.» Она насчитала пятнадцать пассажиров. Большинство из них были мужчины, и по осанке, по манере держаться, по коротким мечам за поясами она сразу определила — самураи. Несколько человек в добротных дорожных хаори, с собранными в пучки волосами, с цепкими, спокойными взглядами людей, привыкших к опасности. Они почти не разговаривали между собой, только изредка перебрасывались короткими фразами и снова погружались в молчание. Двое были явно купцами — помягче, погрузнее, с мешками товара и озабоченными лицами. Один пожилой мужчина с длинной седой бородой, похожий на странствующего монаха или лекаря, сидел в углу и перебирал чётки. И ещё одна женщина — старая, сморщенная, как печёное яблоко, с корзиной, из которой пахло травами. Мэй выбрала место у самого борта, ближе к выходу на палубу. Села, поджав ноги, прижалась спиной к прохладным доскам и постаралась стать незаметной.       – «Сидеть тихо, не привлекать внимания. Отец говорил — в дороге главное не высовываться. Только бы качка прошла…» – Тоскливо подумала она про себя, невольно хмуря брови. Качка усиливалась. Сначала это было даже приятно — как в детстве, когда отец качал её на руках. Но к полудню приятное укачивание сменилось тошнотой, которая подступала к горлу волнами, заставляла сглатывать и дышать глубже. Закрывая глаза, Мэй попробовала дышать. Глубоко, ровно, дабы успокоить это гнетущее чувство. Девушка боролась с этим, как могла — вспоминала уроки Кикуё о том, как контролировать тело, как дышать, когда плохо. Но тело не слушалось.       – «Дыши. Как учила Кикуё. Вдох… выдох… не думай о том, что сейчас вывернет. Думай о чём-нибудь другом. О папе. О доме. О том, как пахнет чай…» Не помогло. К вечеру первого дня её вырвало за борт. Хорошо, что она успела выскочить на палубу — матросы только покосились, но ничего не сказали. Один даже протянул ей кружку воды, хмуро буркнув: «Попей. Первый раз всегда так. Привыкнешь». Мэй не была уверена, что хочет привыкать к этому. Но кивнула, взяв кружку слегка дрожащей рукой.       – Спасибо. Мужчина махнул рукой.       – Бывает. Кого хочешь укачает. Ты давай, не стой тут долго, ветер холодный. Он ушёл, а Мэй осталась стоять у борта, глядя на тёмную воду. В голове было пусто и мутно одновременно.       – «Привыкнуть… Можно ли привыкнуть к этому? К тому, что внутри всё выворачивается, а вокруг — чужие люди, чужие запахи, чужая жизнь?» – Она сделала паузу в своих эмоциях. –«Придётся. Выбора нет.» Ночь прошла тяжело. Она лежала на жёсткой лавке, подложив под голову узел, и слушала, как стонет дерево, как плещут волны за бортом, как храпят самураи и бормочет во сне старуха с травами. Сон не шёл — тело ныло, мысли путались, тошнота отступила, но оставила после себя липкую слабость. Глядя в темный, деревянный потолок, она глазами считала каждую линию, раздумывая. Это было единственным способом занять себя, чтобы окончательно не сойти с ума.       – «Отец сейчас спит? Или тоже не спит, думает обо мне?» – Спросила она сама у себя. От этого понимая, сердце кольнуло. Она поджала губы. – «Наверное, сидит на веранде, смотрит на звёзды. Чай пьёт. Один.» – Она сделала паузу, слегка нахмурив брови. «Ты только не болей, папа. Я вернусь. Я обязательно вернусь. Через время, — но вернусь.» К утру она задремала, но спала чутко, просыпаясь от каждого скрипа.

______

День второй

Утром проснулась Мэй оттого, что кто-то громко закашлял рядом. Она села, растирая затекшую шею. В трюме было сумрачно, светильник почти погас, но сквозь щели в палубе пробивался серый дневной свет. Старуха с травами уже не спала, сидела на своей лавке и перебирала коренья, поглядывая на Мэй с любопытством. Заговорила с ней. Голос был хриплый, картавый.       – Очнулась, милая? А я смотрю, спит девица, спит. Молодые — они спать горазды. А мне вот не спится, всё кости ноют. Мэй промолчала, только кивнула. А старуха не унималась.       – Ты куда путь держишь, красавица? В Сумеру? Я тоже туда. К внучке, в гости. Говорят, там тепло, зимы нет. Представляешь? Совсем нет зимы! Как так можно жить, ума не приложу.       – Не знаю. – Девушка ответила тихо, бесстрастно. Старуха обиженно поджала губы.       – Ишь, неразговорчивая. Ну-ну, дело твоё. Она отвернулась, делая вид, что обиделась, но Мэй видела — старуха всё равно будет подглядывать и прислушиваться. Такие люди не могут жить без новостей и сплетен.       – «Надо быть осторожнее. Слишком много чужих глаз.» Второй день оказался легче. То ли организм привык, то ли море стало спокойнее, но Мэй смогла даже съесть немного риса, который раздавали пассажирам два раза в день — похлёбку с кусочками рыбы и пригоршню варёного риса. Есть хотелось, но вкуса она почти не чувствовала. Самураи держались особняком. Иногда Мэй ловила на себе их взгляды — цепкие, оценивающие, но без угрозы. Профессиональная привычка людей, привыкших замечать всё вокруг. Мэй размышляла про себя, косясь на самураев.       – «Интересно, куда они все едут? В Сумеру? Зачем? Наёмники? Охрана? Или просто... бегут от чего-то?» – Она помолчала. – «Как я.» Купцы перешёптывались о ценах и товарах, старуха с травами всё пыталась заговорить с ней, но Мэй отвечала односложно, и та отстала, обиженно поджав губы.       – «Прости, бабушка. Я не могу никому доверять. Пока не могу.» – Подумала она, разглядывая рукава своего кимоно. К вечеру качка снова усилилась, и Мэй стало душно в трюме. Пахло людьми, потом, немытыми телами — самураи, конечно, следили за собой, но в замкнутом пространстве запахи всё равно смешивались в тяжёлый, удушливый букет.       – «Надо на воздух. Ещё немного — и задохнусь. Только бы никого не встретить… Только бы…» Она поднялась на палубу, стараясь не привлекать внимания.

На палубе

Вечер был пасмурным, но дождь не шёл. Ветер стих, и море дышало ровно, тяжело, как спящий зверь. Небо затянуло тучами, сквозь которые кое-где проглядывали звёзды — тусклые, равнодушные. Мэй прошла к корме, где было меньше всего народа. Матросы кучковались у штурвала и у мачты, перебрасывались ленивыми шутками, курили трубки. На носу тоже кто-то был, но она туда не пошла — там сильнее качает. Она остановилась у борта, вцепившись руками в поручни. Смотрела на тёмную воду, на редкие барашки волн, на горизонт, которого не было видно — всё сливалось в чёрное, бесконечное, пугающее. Ветер трепал волосы, выбившиеся из причёски. Мэй не поправляла их — сил не было. Мысли текли медленно, вязко, как смола. Вполголоса стала размышлять.       – Отец сейчас чай пьёт? Или уже лёг спать? У него спина болит к непогоде… – Пробормотала она в пустоту, слушая, как завывает ветер. Она поморщилась — затылок вдруг кольнуло. Тупая, ноющая боль, которая в последнее время приходила всё чаще. Мэй машинально подняла руку, коснулась затылка. Под пальцами — гладкая кожа и странное, чуть заметное уплотнение, будто старый шрам или родимое пятно. Тихо прошипела, скривив губы.       – Опять… Что это со мной? В окия такого не было. А в последние месяцы — всё чаще. Когда волнуюсь, когда думаю о плохом… Или когда страх подступает. Она убрала руку. Боль отпустила, но оставила после себя странное, зудящее ощущение — будто там, под кожей, что-то пульсирует, ждёт своего часа. Выдохнула, прикрыв глаза.       – Наверное, просто устала. Или от воды морской. Отец говорил, бывает такое — организм по-новому реагирует, когда привыкает к переменам. Она почти убедила себя в этом. Почти. Шаги раздались неожиданно. Тяжёлые, нетвёрдые, с характерным шарканьем человека, который выпил, но ещё держится на ногах. Мэй обернулась. Перед ней стоял самурай. Один из тех, что ехали в трюме — молодой, лет тридцати, с узким лицом и маслянистыми глазами. Она запомнила его ещё днём — он несколько раз проходил мимо, окидывая её липкими взглядами, от которых хотелось закрыться. Сейчас он был без верхнего платья — только тёмное кимоно, распахнутое на груди, и меч за поясом. От него пахло сакэ, потом и чем-то резким, чужим. Он стоял слишком близко. Нарушая все мыслимые границы приличия. Самурай ухмыльнулся.       – Я смотрю — наша недотрога на палубе. Скучно внизу? Или душно? Понимаю. Там этих мужиков… – Он повёл плечом. – теснота. Мэй молчала, вцепившись в поручни. Внутри всё похолодело.       – «…Ну нет… только не сейчас…» – Подумала она, чувствуя, как сильнее колотится сердце. Он остановился, прищурился, вглядываясь в её лицо. Потом на губах его появилась кривая ухмылка. Стал говорить медленно, растягивая слова.       – Я смотрю — знакомое лицо... Это ж ты, да? В порту, с этим... – Он криво усмехается. – со стариком страшным таким. Я ещё подумал — красивую дочку уродин вырастил. А она вон как вырядилась, вся из себя городская. Потом шагнул ближе.       – Чего молчишь? Язык проглотила? А мне такие нравятся — скромные, тихие. С ними интереснее. Он протянул руку и схватил её за подбородок — грубо, больно, заставляя поднять лицо. Пальцы у него были холодные, скользкие от пота. От него несло перегаром.       – Красивая однако... В порту издалека смотрел, а вблизи ещё лучше. Глаза у тебя... такие... глубокие. – Он говорил легко, почти дружелюбно, но глаза его были липкими, скользкими, и от этого взгляда хотелось закрыться, спрятаться, исчезнуть. Мэй дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Сказала ровным, холодным голосом, хотя чувствовала, как внутри все сжимается.       – Прошу вас отойти. Мне нужно побыть одной. Он еще раз усмехнулся.       – Одна? Зачем? Скучно же. А я вот выпил немного, разговорчивый стал. Ты из Тендё? Я угадал? Личико нежное, городское. Небось, гейша? Или майко? Он дышал ей в лицо — и веяло от него кислым, табачным, омерзительным ароматом. Мэй чувствовала, как внутри закипает что-то. Не страх уже — ярость. Та самая, глухая, звериная, что заставляет бить, даже когда сил нет. Она еще раз дернулась. Потянулась к вееру, что был в рукаве, как её тут же больно ударили по руке, заставив выбросить.       – Ну что же ты? Постой. Поговорим. Скучно тут, тоска зелёная. А тут такая девушка — одна, грустная. Дай, думаю, составлю компанию. Другой рукой он схватил её за плечо и рванул на себя. Мэй ударилась грудью о его твёрдое тело, едва устояв на ногах.       – Отпустите. Немедленно. – Холодно отрезала девушка, хотя внутри все кипело. Самурай засмеялся.       – А то что? Позовёшь на помощь? Кого? Матросы сами ко мне за сакэ ходят. А твои защитники... – Он кивнул в сторону трюма. – им плевать на какую-то дрянную девку. Мы тут все свои, поняла? Он сжал плечо сильнее, пальцы впились до синяков. Наклонился к самому уху.       – Ты не думай, я хороший. Выпить люблю, подраться люблю, а девушек — уважаю. Особенно таких... – Напыщенно зашептал мужчина, бесцеремонно скользнув шершавой ладонью к её талии, притягивая ближе. – недотрог. Пойдём со мной, я место знаю, где никто не мешает. Поговорим по душам. Он потянул её — грубо, настойчиво, явно собираясь увести куда-то в темноту. В этот момент что-то внутри Мэй оборвалось. Страх исчез. Вместо него пришло другое чувство — горячее, злое, чужое. Оно поднялось откуда-то из глубины, из самого нутра, и девушка вдруг почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Не та, от холода или страха, — другая. Электрическая. Живая. Мэй не понимала, что это. Она чувствовала только жар и странную, пьянящую силу, которая разливалась по телу. Самурай, кажется, ничего не заметил. Она ударила. Рукой. Просто выбросила ладонь вперёд, целя в грудь нападавшего. И в момент касания что-то произошло. Короткая вспышка — не свет, нет, скорее ощущение света, которое невозможно увидеть, только почувствовать. Треск, похожий на звук ломающегося сухого дерева, только тише, приглушённее. Воздух вокруг неё будто загустел, запахло озоном — так пахнет перед грозой. Самурай отлетел назад, по его телу прошелся ток. Он врезался спиной в мачту, охнул и сполз по ней на палубу, хватая ртом воздух. Глаза его были широко раскрыты — от боли, от ужаса.       – Т-ты… Сука! Ты кто такая, тварь?! – Воскликнул он, не спуская с нее глаз. Потом зашептал, оседая сильнее. – Нечисть... ты нечисть... кицунэ... или того хуже... Мэй отступила, опустила взгляд и замерла. Под кожей на руках, чуть выше запястий, вдруг запульсировали тёмные жилки — фиолетовые, почти чёрные в скудном свете звёзд. Они пульсировали в такт сердцу, но быстрее, ярче, словно внутри неё билась гроза. Пульсация шла волнами — от запястий к плечам, от плеч к шее, к затылку. Девушка смотрела и не верила.       – «…я… я не знаю.» Она чувствовала, как затылок начинает жечь. То место, где шрам, — оно горело огнём, пульсировало в такт этим фиолетовым жилкам. Мэй коснулась затылка — пальцы обожгло, но она не отдёрнула руку. Отшатнулась еще. Внутри неё всё дрожало — от страха, от непонимания, от того, что только что произошло. Она посмотрела на свою ладонь — обычную, человеческую, без единой искры. Только слабое покалывание в кончиках пальцев напоминало о случившемся. Затылок продолжал гореть огнём. Боль пульсировала в такт сердцу — резкая, неприятная, но не смертельная. Мэй закусила губу, чтобы не застонать. На палубе начали собираться люди. Матросы, услышавшие шум, выбежали из кубрика. Другие самураи, спавшие в трюме, тоже поднялись наверх. Они смотрели на своего товарища, который сидел у мачты и трясся, как в лихорадке, и на Мэй, стоявшую у борта с побелевшим лицом. Один из матросов заговорил.       – Что стряслось? Самурай открыл рот, чтобы ответить, но Мэй опередила его. Голос её был ровным, холодным — выучка окия, умение держать лицо в любой ситуации. Начала спокойно.       – Ваш товарищ выпил лишнего, поскользнулся и ударился о мачту. Я пыталась помочь, но он, кажется, испугался собственной тени. Несколько матросов хмыкнули. Кто-то из самураев — пожилой, со шрамом на лице — посмотрел на Мэй внимательно, долго, но ничего не сказал. Только перевёл взгляд на сидящего. Старший самурай коротко отчеканил:       – Уведите его. Проспится — сам расскажет, что случилось. А пока не позорьте сословие. Двое подхватили трясущегося товарища под руки и увели в трюм. Тот бормотал что-то про демонов и кицуне, но ему быстро заткнули рот. Толпа начала расходиться. Матросы вернулись к своим делам, перешучиваясь насчёт того, что самураи совсем пить разучились. Пассажиры, выглядывавшие из люков, тоже скрылись внизу. Мэй осталась одна. Затылок всё ещё горел, пульсировал болью, но постепенно боль стихала, уползала обратно, в ту тёмную глубину, откуда пришла сила. Она снова посмотрела на свои руки — обычные, бледные в свете звёзд. Никаких фиолетовых жилок. Никаких искр. Голова гудела тупой болью. На виски давило. Медленно опустившись наземь и подняв с палубы веер, Мэй осела, наплевав на кимоно, на то, что ее могут увидеть. Села, обхватила колени руками и уставилась в темноту. Вокруг никого не было. Только скрип дерева, плеск волн и её собственное прерывистое дыхание.       – Отец… что со мной? – Задала она вопрос в тишину, которая прерывалась волнами, бьющимися о борт. И вдруг — негромкие хлопки в ладоши. Медленные, насмешливые, будто кто-то аплодировал представлению. Мэй вздрогнула, вскинула голову. Сердце заколотилось где-то в горле. Из темноты, из-за груды ящиков, вышел юноша. Молодой, лет двадцати, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, и странными, выразительными глазами — ярко-зелеными. Одет он был в простую дорожную одежду, но держался с той особенной лёгкостью, которая бывает у людей, знающих о мире гораздо больше, чем положено по возрасту. Девушка смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В затылке снова проступила боль — шрам отозвался на его присутствие, загорелся, зажил своей жизнью. Юноша лишь усмехнулся.       – Долгая же ты.