Путь Белой Ивы

— Темнота сгустилась,

Стала плотной, как вода.

Падаю на дно —

Здесь не нужно дышать,

Здесь нет времени.

______

Утро следующего дня

Мэй проснулась затемно. За окном ещё стояла серая, молочная дымка, и птицы только начинали перекликаться в незнакомом ритме. Она лежала, глядя в побелевший потолок, и слушала, как где-то внизу хозяйка гремит посудой, готовя завтрак. Сегодня она решилась. Мысль о деревне пришла не сразу. Три дня она отсиживалась в комнате, привыкала, изучала порт маленькими шажками. Но вчера, когда опустила письмо отцу в руки Ахмада и увидела, как конверт исчезает в ящике среди десятков других, Мэй вдруг остро почувствовала — сидеть на месте больше нельзя. Не потому, что страшно. А потому, что если она сейчас не начнёт двигаться, то так и останется в этой комнате, сжимая веер и гадая, что там, за поворотом. Разглядывая белый потолок, девушка прибывала в своих раздумьях.       – «Сетос говорил — на востоке деревня. Два часа ходьбы. Если не сворачивать… если только по дорожке…» – Она сделала паузу в своих мыслях. – «Может, стоит? Посмотреть, как здесь живут люди. Не в порту, где всё смешалось, а по-настоящему.» Она села на кровати, обхватила колени руками. Внутри боролись два чувства: любопытство, острое, почти детское, и осторожность, выученная годами. В окия её учили не совать нос куда не просят. Отец учил быть начеку. Сетос… Сетос сказал: «Только по дорожке».       – «Он не сказал «не ходи». Он сказал «будь осторожна».» – Она вздохнула. – Значит, можно. Наконец поднялась, умылась холодной водой из кувшина. Вода обожгла лицо, прогнала остатки сна. Потом подошла к узлу, развязала его, выложила содержимое на кровать. Вещи были разобраны по местам: сменное кимоно — свернутое тугим рулоном, шпильки в тканевом мешочке, монеты в кожаной мошне. Всё на своих местах, всё под рукой. Веер — сразу в карман, к сердцу. Сменное кимоно — свернуть плотно, чтобы не занимало места. Два мешочка с отцовским чаем и две чашки — упаковать так, чтобы не помялись и не разбились. Монеты — пересчитать, разделить: часть оставить в комнате, часть взять с собой. Золотая шпилька с красными листьями — та, что от Кикуё. Мэй взяла её в руки, подержала на ладони. Металл блеснул в утреннем свете, и на секунду ей показалось, что она слышит голос наставницы: «Чтобы у тебя было что-то красивое. Только своё». Она замотала шпильку в мягкую ткань, причитывая про себя, хмурясь.       – «Слишком дорогая, слишком личная, чтобы таскать её каждый день.» Убрала на самое дно узла. Туда же отправились оба мешочка с чаем и завернутые чашки — подальше от чужих глаз. Осталась только одежда. Кимоно, которое Мэй выбрала сегодня, было другим. Не таким нарядным, как то, светло-зелёное, с цветами. Более спокойным, но не менее красивым. Верх — светло-голубой, почти небесный, с тонкой изящной вышивкой по краю, напоминающей морские волны или, может быть, полёт птиц. Нижняя часть плавно переходила в насыщенный тёмно-синий, глубокий, как море перед закатом. Талию стягивал широкий пояс, завязанный аккуратным, но не тугим узлом. Рукава свободно спадали, с контрастной светлой отделкой по краям — Мэй провела по ним пальцами, чувствуя гладкую, прохладную ткань. Она сняла с себя ночную одежду и осталась в нагадзюбане — тонком нижнем кимоно, которое носила под основным. Простая, почти домашняя одежда, в которой она чувствовала себя собой. Той Мэй, которая пила чай с отцом на веранде. Той, которая училась танцевать с веером. Той, которая всё ещё не знала, кем станет завтра. На стене, на маленьком гвозде, висело зеркало. Мэй редко смотрелась в него. Но сегодня, в предрассветном свете, она подошла ближе. Из зеркала на неё смотрела молодая женщина с прямыми чёрными волосами, распущенными по плечам, с серьёзными глазами, в которых застыло что-то, чего Мэй не могла назвать. Усталость? Нет. Спокойствие? Тоже нет. Скорее — ожидание. Будто она всё ещё ждала, когда жизнь начнётся. Взгляд скользнул ниже, к ключицам, к тонкой золотой цепочке, которую она носила, не снимая, с того самого момента, как отец отдал ей её. Маленькая подвеска в виде ветки сакуры лежала в ложбинке между ключиц, чуть поблёскивая в утреннем свете. Мэй провела по ней кончиками пальцев, и металл отозвался теплом.       – Мама… Слово вырвалось само собой, почти беззвучно. Она смотрела на своё отражение и вдруг остро, до боли, поняла, что никогда не узнает, как выглядела та женщина. Только портрет у отца. Только чужая память. Только эта тонкая цепочка, которая грелась от её тела и хранила тепло чужих рук. Она сжала подвеску в кулаке, постояла так несколько мгновений. Потом разжала пальцы, посмотрела на маленькую ветку сакуры, отполированную до блеска временем и прикосновениями.       – Я сделаю так, чтобы тебе не было стыдно. – Тихо, спокойно проговорила девушка. Слова повисли в воздухе, невесомые, как утренний свет за окном. Мэй не знала, верит ли в это сама. Но она хотела верить. Она отпустила подвеску, та мягко легла на грудь, и начала одеваться. Сначала нижнее кимоно, потом основное. Она поправляла ворот, разглаживала складки, затягивала пояс — не слишком туго, но так, чтобы ничего не болталось. Потом вновь посмотрела в зеркало, собираясь собрать волосы как-нибудь иначе. Мэй расчесала их долго, тщательно, наслаждаясь привычным движением. Потом подняла наверх, собирая в высокий, гладкий хвост — такой, чтобы не мешал, не путался, не лез в глаза. Закрепила шпилькой. Серая, скромная, с едва заметным узором, похожим на завиток дыма или, может быть, на свернувшуюся волну. Она остановилась, еще раз глянув на себя в отражение. Хвост стягивал волосы, открывая лицо, подчёркивая скулы, глаза. Шпилька блеснула серебром. Кимоно сидело идеально, как сшитое на заказ. Она вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей нравится то, что она видит. Глубоко вдохнула, настраивая себя на лучшее. Ещё раз оглядела комнату и, наконец, отошла к двери, которую тихо отворила. Внизу, в общем зале, хозяйка уже накрывала завтрак. Увидев Мэй, окинула её быстрым взглядом, оценивающе — но одобрительно, кажется. Бросая полотенце на плечо, женщина поинтересовалась, складывая руки на груди. – Надолго? Мэй, помолчав, кивнула. – До вечера. Хочу сходить в деревню. Ту, что на востоке. Хозяйка хмыкнула.       – В Гандхарву? Дорога хорошая. Только не сворачивай никуда. И к ночи возвращайся. Мэй кивнула. Взяла лепёшку, кусок сыра, налила воды во флягу — хозяйка протянула, не спрашивая. Сложила всё в узел, затянула потуже. На пороге задержалась на мгновение. Солнце уже поднялось, но не было жарким — мягким, золотистым, обещающим хороший день. Дорога на восток начиналась сразу за площадью, где вчера она отправляла письмо. Мэй видела её из окна — широкую, вымощенную светлым камнем, уходящую в зелень, в холмы, в незнакомое. Она шагнула за порог и пошла. Не оглядываясь. Не спеша.

***

Дорога в Гандхарву

Дорога вилась между холмами, петляла, уходила вверх и снова спускалась вниз, и Мэй шла по ней, стараясь не сбиваться с ритма. Шаг, вдох, шаг, выдох. Она давно научилась этому в окия — ходить долго, не показывая усталости. Но здесь, под чужим солнцем, среди незнакомых запахов и звуков, привычная выучка давалась тяжелее. Первый час она почти не думала. Просто шла, смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о корни или камни, и слушала. Лес здесь был другим — не инадзумским. Деревья тянулись вверх, их стволы были толстыми, узловатыми, обвитыми лианами, которые свисали почти до земли. Кое-где лианы цвели — мелкими, яркими цветами, от которых пахло сладко, приторно, как от дешёвых духов, что продавали в Тендё на ночных рынках. Мэй морщилась, обходя такие места стороной. Размышляла про себя.       – «Интересно, как здесь всё устроено? Какие звери водятся, какие травы растут… Отец бы обрадовался — столько нового для его сборов» – Она усмехнулась. – «Если бы он только мог видеть эти деревья. Сказал бы, наверное: «Дочка, пришли мне семян, я тут свой сад разведу».» Она сделала небольшой привал у ручья. Вода была холодной, чистой, и она долго сидела на корточках, глядя на своё отражение. Ветер шевелил гладь, разбивая лицо на осколки, и Мэй вдруг подумала, что теперь её никто не узнает. Никто в этой стране не знает, кто она, откуда, что с ней случилось. Можно начать сначала. Стать кем-то другим.       – «Кем? Танцовщицей? Травницей, как отец? Или просто девушкой, которая ищет своё место?» – Она поджала губы. – «Интересно, а что бы выбрала Кикуё? Наверное, сказала бы: «Не думай, делай». Она всегда так говорила. «Слишком много мыслей убивают красоту движения».» Мэй встала, отряхнула кимоно, проверила, на месте ли веер. Пошла дальше. Через полчаса дорога снова пошла вверх, и она остановилась у большого камня, чтобы перевести дух. Отсюда открывался вид на долину — зелёную, изрезанную ручьями, с тёмными пятнами рощ и светлыми, почти золотыми, полями. Где-то там, внизу, пряталась деревня. Мэй щурилась, пытаясь разглядеть крыши, но лес был слишком густым.       – «Гандхарва… Красивое название. Интересно, почему его так назвали? В Инадзуме у каждого места есть история. Легенда. Может, и здесь есть что-то?» – Она едва заметно улыбнулась. – «Сетос бы точно знал. Он вообще много чего знает. Интересно, где он сейчас? В своём Храме Молчания? Или где-то в пустыне, ищет свои древние письмена?» Она вздохнула, поправила узел за плечами и пошла дальше. Лес сгущался. Дорога сузилась, и теперь Мэй приходилось идти осторожно, чтобы ветки не хлестали по лицу. Воздух стал влажным, тяжёлым, пахло прелой листвой и грибами. Где-то в глубине леса ухнула птица — или не птица, Мэй не знала. Звук был низким, протяжным, и от него по спине пробежали мурашки.       – «Главное — не сворачивать.» – Подумала она, прикусывая губу. – «Сетос сказал — только по дорожке. Хозяйка сказала — только по дорожке. Значит, буду идти по дорожке. Что бы ни случилось.» Она повторяла это как мантру, когда лес вдруг расступился, и перед ней открылась небольшая поляна. В центре, у подножия скалы, зиял тёмный провал. Пещера. Мэй замерла. Она была не очень большой — метра два в высоту, столько же в ширину. Вход обрамляли лианы, свисающие густой бахромой, и первые цветы на них уже раскрылись, наполняя воздух сладким, дурманящим ароматом. Девушка поморщилась — запах был сильным, почти осязаемым, и от него слегка кружилась голова. Хмурясь, она поджала губы.       – «Пещера. Просто пещера. Их много в лесах. Ничего особенного.» Она сделала шаг, чтобы обойти её стороной, и вдруг остановилась. Что-то тянуло её туда. Не голос, не мысль — просто ощущение. Как будто внутри, под рёбрами, кто-то дёрнул за ниточку, и эта ниточка вела в темноту. Мэй нахмурилась, попыталась отогнать наваждение.       – «Что за глупости, Мэй? Иди дальше. Ты же обещала. Себе. Ему. Всем.» Она шагнула ещё раз. И ещё. Дорога была прямо, нужно было просто идти. Но ноги не слушались. Они сами развернули её к пещере, и Мэй с ужасом поняла, что идёт туда. Сама. По своей воле. Судорожно захлопав глазами, девушка мысленно упрекнула себя.       – «Нет! Не надо! Сетос говорил! Хозяйка говорила! Это опасно! Остановись!» Но тело уже не слушалось. Мэй чувствовала это как во сне — когда знаешь, что нужно проснуться, но не можешь, и тело живёт своей жизнью, ведя тебя туда, куда не надо. Она повернулась. Сделала шаг в сторону. Раздвинула папоротники. Пещера была небольшой, почти незаметной, если бы не этот странный, манящий зов. Вход был заросшим лианами, и девушке пришлось пригнуться, чтобы заглянуть внутрь. И сразу ударил запах. Сладкий, тяжёлый, он заполнил лёгкие, и на секунду ей показалось, что она плывёт. Воздух стал густым, как патока, и каждый вдох давался с трудом, но при этом хотелось дышать глубже, больше, впустить в себя этот странный, пьянящий аромат. Она шагнула внутрь. Свет сюда почти не проникал, но глаза быстро привыкли к полумраку. И тогда Мэй увидела их. Цветы. Они росли прямо на стенах, на тонких, гибких лианах, которые медленно, едва заметно покачивались, хотя ветра в пещере не было. Каждый цветок был размером с её ладонь, с лепестками нежного, бледно-фиолетового цвета, почти прозрачными на просвет. В центре каждого горела золотая серединка, и эта золотая точка, казалось, пульсировала в такт её сердцу. Лианы покачивались. Медленно, плавно, убаюкивающе. Мэй смотрела на них, и ей казалось, что она видит сон наяву. Красивый, странный, липкий сон. Мысль, уже неоформившаяся, промелькнула в голове. – «Как красиво... Никогда не видела таких...» Она протянула руку, чтобы коснуться ближайшего цветка. Лепестки были прохладными, гладкими, и от прикосновения по пальцам побежали искры — не те, фиолетовые, от силы, а какие-то другие, тёплые, золотистые. Мэй улыбнулась, сама не зная чему. И тут ноги подкосились. Она не поняла, что случилось. Просто в какой-то момент земля ушла из-под ног, и она осела на мягкий, влажный мох, чувствуя, как веки тяжелеют, как воздух становится всё гуще, всё слаще, всё нереальнее. В ватной голове проскользнула мысль:       – «Нет... нельзя... Сетос говорил...» Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы. Она видела, как лианы всё так же медленно покачиваются над головой, как золотые серединки цветов пульсируют, завораживают, зовут. Где-то далеко, на грани слышимости, прозвучал голос. Свой? Чужой? Она не поняла. Цветы смотрели на неё множеством глаз, и каждый глаз звал, звал, звал… Шепотом, едва оставаясь в сознании, Мэй проговорила. – Не надо… я не хочу… я… В последний момент, проваливаясь в темноту, она успела подумать: «Отец… прости…» Лианы качались над ней, распуская всё новые бутоны, и их сладкое дыхание окутывало её, убаюкивало, уносило в мир, где не было страха, не было боли, не было ничего, кроме тишины и сна.

Сон

Лодка мерно покачивалась на тёмной, гладкой воде, и Мэй лежала на дне, глядя в небо. Неба не было — только розоватая дымка, мягкая, бесконечная, и в этой дымке медленно кружились лепестки сакуры, падая на воду, на её руки, на белоснежное кимоно, которого она раньше не видела. Она была в нём. Лёгком, струящемся, будто сотканном из утреннего тумана. Волосы заколоты высокой шпилькой — той самой, золотой, с красными листьями. Мэй не помнила, как оказалась здесь. Не помнила, зачем плывёт. Но ей было хорошо. Спокойно. Так спокойно, как не было, кажется, никогда. Вода тихо журчала, обтекая лодку. Лепестки сакуры кружились, падали, застывали на поверхности, и Мэй смотрела на них, чувствуя, как внутри разливается странная, тягучая нега. Где-то далеко, будто из другого мира, доносилась мелодия — без слов, без начала и конца, она обволакивала, убаюкивала, несла её всё дальше и дальше по этой тихой, сонной реке. Она закрыла глаза. Открыла снова. Лодка качнулась — сильнее, чем прежде. Девушка приподнялась на локтях, оглядываясь. На носу, в туманной дымке, стояли две фигуры. Блеклые, почти прозрачные, они смотрели на неё — и в их взгляде не было ничего от живых. Только тихая, бесконечная печаль. И любовь. Мэй замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Она узнала их. Не сразу — слишком долго они были мертвы для неё, слишком долго она хоронила их в своей памяти. Но сейчас, здесь, в этом странном, сонном мире, они стояли перед ней, и сомнений не было.       – Кикуё… – Прошептали губы, не слушаясь. – Сэёми… Фигуры кивнули. Медленно, едва заметно, и Мэй почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Во рту пересохло, в груди всё сжалось, и она не могла сделать вдох, не могла выдохнуть, только смотрела на них, боясь моргнуть, боясь, что они исчезнут, растворятся в этом тумане, как всё, что она любила. Мать молчала. Смотрела на дочь — ту, которую родила и оставила, ту, чьё имя выбрала, умирая. В её взгляде не было упрёка. Только тихая, бездонная грусть. Первой заговорила наставница. Голос её был медленным, тягучим, будто она говорила сквозь воду. Или сквозь время.       – Моя милая Мэй… Мэй вздрогнула. Этот голос она узнала бы из тысячи. Тот самый, который поправлял её на репетициях, успокаивал перед выступлениями, шептал: «Дыши, девочка, дыши». Сейчас он звучал иначе — далёким эхом, обрывком мелодии, которая когда-то была главной в её жизни.       – У нас мало времени, – Сказала Кикуё. – Слушай. Мэй замерла, боясь дышать.       – В скором времени ты обязательно встретишь своё счастье, – Голос наставницы был тихим, почти невесомым. – Ведь оно уже нашло тебя. Слова падали в тишину, как лепестки сакуры на воду. Мэй смотрела на неё, не понимая, не веря.       – Будь умницей, – Продолжала Кикуё, и в голосе её прорезалась та самая, знакомая теплота, от которой у Мэй всегда оттаивало сердце. – И береги себя... Она замолчала. Мэй ждала, затаив дыхание.       – Мы любим тебя. Голос её слился с мелодией, которая звучала отовсюду, и на секунду Мэй показалось, что эти слова — не её, а самой реки, лепестков, тумана, всего этого странного, сонного мира, в котором она оказалась. Она открыла рот, чтобы ответить, чтобы спросить, чтобы закричать, чтобы удержать их, но Кикуё улыбнулась — последний раз, так, как улыбалась раньше, когда Мэй наконец удавался трудный пассаж в танце. И медленно, очень медленно начала растворяться в тумане. Вместе с ней — Сэёми. Молчаливая, печальная, она смотрела на дочь до последнего, и в её глазах было столько любви, что у Мэй разрывалось сердце.       – Нет... – прошептала она. Лодка качнулась, и Мэй опустилась на дно, обхватив себя руками, прижав колени к груди. Слёз не было — только дрожь, крупная, противная, сотрясавшая всё тело.       – Прошу... – голос сорвался, превратился в шепот, в хрип. – Не уходите... Не оставляйте меня одну... Она говорила в пустоту. Туман сгущался, фигур уже не было, только вода журчала за бортом, да лепестки сакуры всё так же кружились в розовой дымке. Мэй сидела, сжавшись в комок, уткнувшись лицом в колени. Плечи дрожали, пальцы впивались в ткань кимоно, и она не знала, сколько прошло времени — минута, вечность. А потом она почувствовала. Сначала — тепло. Тихое, лёгкое, оно коснулось плеч, обвило их, мягко, бережно, как когда-то, в другой жизни, когда она была маленькой, и её укрывали одеялом перед сном. Мэй не подняла головы, не открыла глаз. Она просто чувствовала — две пары рук, невесомых, прозрачных, обнимают её, убаюкивают, защищают. Материнские руки. Те, что она никогда не знала. И те, что знала слишком хорошо.

______

Гандхарва

      – Она просыпается! Она просыпается! – Воскликнула зеленовласая девушка, проверяя пульс девушки, что пролежала в бессознательном состоянии два дня.