Путь Белой Ивы

— Сладкая нега.

Сквозь дрёму тянется луч.

Сбросить оковы.

Пальцы сжимают край дня.

Реальность жестче, чем пух.

_______

Пробуждение

Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто она всплывала со дна океана, продираясь сквозь толщу ледяной, вязкой воды. Где-то далеко, на самой границе слышимости, пробивался голос — звонкий, встревоженный, чужой.       – Она просыпается! Она просыпается! Мэй почувствовала чьи-то пальцы на запястье — тёплые, настойчивые, они искали пульс, и этот звук, этот голос, это прикосновение вытягивали её из темноты, в которой она блуждала. Она приоткрыла глаза. Яркий свет ударил по зрачкам, заставил зажмуриться, отвернуться. В голове гудело — тяжело, равномерно, как работают мехи кузнечных мехов. Каждый удар сердца отдавался в висках глухой, пульсирующей болью, и Мэй показалось, что сейчас голова треснет, разлетится на осколки, и она снова провалится в ту сладкую, манящую темноту. Но она не провалилась. Она заставила себя открыть глаза снова. Над ней склонилось лицо. Девушка — совсем молодая, с зелёными волосами, собранными в хвост, и встревоженными глазами. Она смотрела на неё с такой надеждой и страхом одновременно, что та попыталась улыбнуться, но губы не слушались. Вместо улыбки получился кривой, болезненный оскал.       – Ты слышишь меня? – Спросила девушка, и Мэй кивнула — или ей показалось, что кивнула. Тело не слушалось, мышцы одеревенели, и каждое движение давалось с трудом, будто она лежала в ледяной воде не один час, а целую вечность. Она попыталась сесть. Не получилось. Тело было ватным, тяжёлым, и голова, налитая свинцом, тянула обратно, вниз, в ту сладкую, тёплую темноту, из которой она только что выбралась. Мэй сдалась, опустилась обратно, чувствуя, как лопатки касаются чего-то мягкого — циновка, трава, не важно. Глаза закрывались сами собой.       – Нет, нет, не засыпай! – Голос девушки стал выше, тревожнее. Её пальцы снова нащупали пульс, задержались на запястье, и Мэй почувствовала, как они дрожат. – Ты только очнулась, нельзя снова… Мэй заставила себя открыть глаза. В комнате было светло — слишком светло, и она щурилась, привыкая, моргая, чтобы прогнать остатки тумана. Мозг работал медленно, с трудом, но работал. Она видела стены — деревянные, светлые. Видела циновку, на которой лежала. Видела какие-то склянки на полке, связки трав, развешанные под потолком. Видела девушку с зелёными волосами, которая всё ещё держала её за руку и смотрела с таким ужасом, будто она была привидением.       – Где… – голос не слушался, сорвался на хрип. – Где я?       – В Гандхарве, – Быстро ответила девушка. – Тебя нашли у пещеры, ты не дышала, мы думали… – она запнулась, не договорила. Мэй хотела спросить ещё, но в этот момент тело решило напомнить о себе. Сначала пришли руки. Онемение отступило, и вместо него — боль. Острая, колющая, она пробежала от пальцев до плеч, заставив Мэй застонать. Потом ноги — судорога скрутила икры, и она дёрнулась, не в силах сдержать вскрик. А потом — всё сразу. Боль накрыла её, как волна. Каждая мышца, каждая кость, каждый сустав горели, ныли, выли от напряжения. Мэй сжалась, пытаясь унять эту ломоту, но она была везде — в спине, в груди, в шее, в кончиках пальцев. Это было похоже на то, как если бы её тело разобрали на части, а потом собрали заново, но перепутали детали, и теперь они не хотели работать вместе. Она открыла рот, пытаясь вдохнуть, и поняла, что не может. Воздух не шёл. Лёгкие сжались, отказываясь наполняться, и Мэй захлебнулась пустотой, хватая ртом то, чего не было. Она закашлялась, содрогаясь всем телом, но кашель не помог — только усилил боль, разорвал грудную клетку изнутри, и ей показалось, что сейчас она просто умрёт, задохнётся, как рыба, выброшенная на берег. Она хватала воздух — жадно, громко, со свистом, и каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие были забиты ватой. Руки вцепились в циновку, пальцы побелели от напряжения, а в глазах темнело, и Мэй снова почувствовала, как сознание ускользает, тает, проваливается в ту самую сладкую бездну…       – Нет, нет, нет! – девушка с зелёными волосами вскочила, и её голос стал высоким, испуганным. – Тигнари! Тигнари, иди сюда! Быстрее! Она сорвалась с места. Мэй только слышала, как стучат её шаги, как хлопает дверь, как она кричит кому-то за дверью, тараторит, не давая себе передышки:       – Она очнулась! Она пришла в себя, но ей стало хуже! Она не дышит, вернее, дышит, но не так, ей тяжело, она задыхается, я не знаю, что делать, она… Голоса смешались. Девушка перестала разбирать слова. Она лежала, хватая ртом воздух, и чувствовала, как боль медленно, методично выкручивает ей руки, ноги, спину, каждый позвонок, каждую мышцу. Она не могла кричать — воздуха не хватало даже на это. Она просто лежала, сжавшись в комок, и ждала, когда это кончится. Шаги. Быстрые, уверенные. Кто-то опустился рядом на колени, и Мэй почувствовала, как сильные пальцы берут её за запястье, проверяют пульс, потом — касаются лба, приподнимают веко.       – Коллеи, принеси воду. И корень мирры. Быстро. Голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. Девушка попыталась повернуть голову, чтобы увидеть, кто говорит, но не смогла — шею скрутило судорогой, и она только застонала, чувствуя, как по лицу текут слёзы.       – Не двигайся, — голос стал ближе, и Мэй увидела сквозь пелену лицо — молодой человек с зелёными волосами и острыми, как у лесного зверя, ушами. Он смотрел на неё внимательно, сосредоточенно, с глазами, в которых не было страха — только холодное, профессиональное спокойствие. – Ты отравилась паралитическими спорами. Сейчас я дам тебе лекарство, потерпи. Мэй кивнула — или ей показалось, что кивнула. Она уже ничего не чувствовала, кроме боли, и в этой боли не было места страху, сомнениям, вопросам. Только дыхание — хриплое, рваное, и желание сделать вдох, полный, глубокий, чтобы лёгкие наконец расправились. Девушка — Коллеи — вернулась с водой и какими-то склянками. Парень — Тигнари — принялся смешивать что-то в деревянной чашке. Мэй слышала, как звенят сухие листья, как падают в воду коренья, как он что-то бормочет, считая про себя.       – Открой рот. – Приказал он, и Мэй послушалась. Горькая, терпкая жидкость обожгла язык, прокатилась по горлу, и на секунду девушке показалось, что сейчас её вырвет. Но она сдержалась, сглотнула, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, опускается в желудок, а оттуда — расходится по телу, вытесняя боль, смягчая её, превращая из острой, режущей в глухую, ноющую, которую можно терпеть. Дыхание выровнялось. Не сразу, не полностью — но выровнялось. Мэй сделала вдох, потом ещё один, и поняла, что не задыхается. Грудная клетка больше не разрывалась, лёгкие наполнялись, хотя и с трудом, и в этом было что-то невероятное, почти чудное.       – Вот так… – Голос Тигнари стал мягче. – Дыши. Медленно. Не торопись. Девушка лежала, глядя в потолок, и считала вдохи. Раз. Два. Три. Боль не ушла — она осталась, глухая, ноющая, выкручивающая мышцы, но теперь это было терпимо. Теперь она могла думать, могла чувствовать, могла не бояться, что умрёт в следующую секунду.       – Ты в безопасности, – Сказал он, и девушка поверила ему. — Лежи. Отдыхай. Твоё тело борется с ядом, ему нужны силы. Она хотела сказать что-то — спросить, как она здесь оказалась, сколько прошло времени, что случилось с той пещерой, с её сном, где её узел. Но язык не слушался, веки тяжелели, и сознание, только что такое ясное, снова начинало затуманиваться, расплываться, уходить.       – Не спи. – Голос Тигнари пробивался сквозь вату, заполнявшую голову. – Посмотри на меня. Коллеи, дай ей воды. Не давай заснуть.       – Но она только очнулась… — голос девушки был растерянным.       – Если она сейчас заснёт, может не проснуться. Споры действуют на нервную систему, ей нужно оставаться в сознании, пока лекарство не подействует полностью. Мэй слышала их, но слова уже не имели значения. Она боролась со сном, как борются с течением — из последних сил, но течение было сильнее, и оно тянуло, тянуло, обещая покой, тишину, забвение.       – Мэй, – Его голос был твёрдым, почти жёстким. – Не смей засыпать. Ты меня слышишь? Мэй. Она открыла глаза. Не знала, когда успела их закрыть. Смотрела на потолок, на деревянные балки, на пучки сухих трав, качающиеся в такт её дыханию.       – Хорошо, – Прошептала она. – Я… я не сплю… Но это была ложь. Сознание ускользало, мир расплывался, и она чувствовала, как проваливается, падает, летит в ту самую тёмную, тёплую бездну, из которой её только что вытащили.       – Мэй! Голос прозвучал где-то далеко, на границе слышимости, и она хотела ответить, но не смогла. Губы не слушались, веки сомкнулись, и она упала. В темноту. В тишину. В сон, где не было ни боли, ни страха, ни прощаний.

______

Второй сон

Она снова была дома. Мэй узнала это место сразу — по скрипу половиц, по запаху трав, по тёплому, уютному полумраку, в котором всегда жил этот дом. Она стояла в проходе, в тени сёдзи, и смотрела, как отец сидит за низким столом, разливает чай по чашкам — той самой, старой, с отбитым краем, и новой, белой. Напротив него сидела она. Другая она. В простом дорожном кимоно, с усталым, но спокойным лицом. Та Мэй, которая была здесь, в этом доме, пила чай и слушала, как отец рассказывает что-то о травах, о погоде, о соседской собаке, которая опять перерыла грядки. Мэй из тени смотрела на них и не понимала, как здесь оказалась. Не помнила, как вошла, как прошла по коридору, как остановилась здесь, в проходе, за дверью, которую забыли закрыть. Но уходить не хотелось. Здесь было тепло. Здесь пахло домом — деревом, золой, отцовским чаем. Здесь отец был живым, здоровым, и голос его звучал ровно, спокойно, как в те вечера, когда они сидели на веранде и смотрели на звёзды. Она стояла и слушала, боясь пошевелиться, боясь нарушить этот хрупкий, невозможный покой.       – …а я ему говорю: ты, сосед, совсем обнаглел, мои грядки — не твоя собачья столовая. А он смеётся, представляешь? Говорит, пёс у него умный, знает, где лучшая морковь растёт. Отец усмехнулся, отпил чай. Та Мэй, что сидела напротив, улыбнулась в ответ — той самой тихой, тёплой улыбкой, которую Мэй узнавала.       – И что ты сделал? – спросила она.       – А что я мог? – отец развёл руками. – Забор починил. Теперь пёс ходит в обход, через калитку. Сосед ругается — говорит, его собака теперь у старухи Кимико капусту ворует. А я ему: не мои проблемы. Он рассмеялся, и Мэй из тени почувствовала, как губы сами тянутся в улыбку. Она смотрела на отца и думала, что никогда не видела его таким — спокойным, уютным, без той тяжёлой вины, которая всегда лежала на его плечах. Здесь, в этом сне, он был свободен от прошлого. Здесь он просто сидел, пил чай и разговаривал с дочерью, как будто они никогда не расставались. Она хотела остаться здесь. Навсегда. В этом тёплом, пахнущем травами доме, где отец, где она сама — не беглянка, не носительница странной силы, не та, кто потерял всё. Просто дочь, которая вернулась домой и пьёт чай с отцом. Но отец вдруг замолчал. Мэй из тени почувствовала, как напряжение разливается по комнате. Рука, державшая чашку, замерла на полпути. Улыбка исчезла. Он смотрел куда-то мимо той Мэй, что сидела напротив, мимо стола, мимо очага — прямо на неё. На Мэй, которая стояла в проходе, в тени, и не смела пошевелиться.       – Мэй, – голос отца был ровным, но в нём появилась та сталь, которую она слышала только раз — в порту, когда он смотрел, как корабль уходит в море. – Дочка. Она не знала, может ли он её видеть. Не знала, как ответить. Просто стояла, вцепившись в край сёдзи, и ждала.       – Тебе не место здесь. Слова ударили, как пощёчина. Мэй хотела возразить, хотела сказать, что это её дом, что она имеет право быть здесь, что она так устала, так хочет покоя, так хочет остаться. Но язык не слушался. Отец смотрел на неё пристально, и в его взгляде не было ни гнева, ни жалости. Только правда.       – Ты должна жить. – сказал он. – Ради меня. Ради матери. Ради себя. Она хотела закричать: «Я живу! Я здесь, я с тобой, я дома!» Но слова застряли в горле. Она смотрела на отца, на его спокойное, любимое лицо, и чувствовала, как что-то внутри неё обрывается.       – Тебе пора. – сказал он, и голос его стал мягче, теплее. – Мы подождём. Сколько надо — столько и подождём. Но сейчас — иди. Мэй из тени покачала головой. Нет. Не сейчас. Не сегодня. Она только пришла, она только увидела его, она только почувствовала, что такое покой, что такое дом.       – Иди, дочка. – повторил отец, и в голосе его прорезалась та самая, знакомая теплота, от которой всегда хотелось плакать. – Мы никуда не уйдём. А ты — живи. Долго. Счастливо. Как мы хотели. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, с которой провожал её в порту. С которой махал рукой, пока корабль не скрылся за горизонтом. Мэй из тени открыла рот, чтобы ответить, чтобы спросить, чтобы закричать, но в этот момент другая Мэй, та, что сидела за столом, подняла голову и посмотрела на неё. Это была не она. Вернее — она, но её лицо… Там была, мама?… В её глазах читалось тихое, умиротворенное спокойствие. Сердце девушки кольнуло.

«Иди.» — сказали её губы.

Или не сказали — просто Мэй из тени услышала это где-то внутри себя. Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Сёдзи скользнула в сторону, закрывая комнату, скрывая отца, скрывая дом, скрывая тепло, которое она так долго искала. А потом — темнота. И тишина. И чувство падения, которое длилось вечность.

______

Она открыла глаза. В комнате было темно. Только тусклый, маслянистый свет от керосиновой лампы падал на противоположную стену, выхватывая из темноты деревянные балки, пучки сухих трав, край циновки, на которой она лежала. Остальное тонуло в густой, тягучей черноте. Мэй лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как тело её не слушается. Голова была ватной, тяжёлой, и мысли ворочались медленно, с трудом, как камни, которые кто-то пытается сдвинуть с места. Она не понимала, где находится. Не помнила, как здесь оказалась. Только смутные обрывки — зелёные волосы, испуганный голос, горькое лекарство, чьи-то сильные руки. И сон. Два сна, которые были реальнее этой темноты, этого одиночества. Она попыталась пошевелиться. Пальцы слушались плохо, руки дрожали мелкой, противной дрожью, и когда она попробовала поднять ладонь, та упала обратно, бессильная, чужая. Ломота в суставах была глухой, ноющей, и каждое движение отдавалось в теле тупой, усталой болью. Но она дышала. Воздух входил в лёгкие — медленно, тяжело, но входил. И в этом было что-то невероятное.       – «…Я жива.» Мысль пришла не сразу. Она пробивалась сквозь вату, сквозь боль, сквозь темноту, и когда наконец оформилась, Мэй почувствовала, как по щеке скользнула слеза. Не горестная, нет. Какая-то другая. Тихая, безнадёжная. Она снова здесь. В этом мире, где больно дышать, где каждый шаг — испытание, где она чужая, где её сила — проклятие, где она подводит всех, кто в неё верит. Она покинула тот покой. Тот тёплый, пахнущий травами дом, где отец, где она может просто сидеть и пить чай, не думая о завтрашнем дне. Она оставила его. Оставила там, в темноте, за сёдзи, которая закрылась и никогда больше не откроется. Перед глазами всё ещё стояло его лицо. Улыбка. Спокойные, тёплые глаза. И слова, которые резали без ножа, оставляя раны, которые не затянутся никогда.

– «Ты должна жить. Ради меня. Ради матери. Ради себя».

Мэй зажмурилась, пытаясь прогнать это видение, но оно не уходило. Отец смотрел на неё из темноты, из-за закрытых век, из самого сердца, и улыбался той самой улыбкой, с которой провожал её в порту. В комнате было тихо. Так тихо, что Мэй слышала биение собственного сердца — слабое, неровное, словно оно тоже устало бороться. Тишина давила, сжимала виски, заползала в уши, в голову, в каждую клетку, и от этой тишины хотелось кричать, но сил не было даже на шёпот. Ломота съедала изнутри. Медленно, методично, она выкручивала пальцы, скручивала суставы, заставляла тело содрогаться в мелкой, противной дрожи. Мэй кусала губу, чтобы не застонать, и чувствовала вкус железа на языке — солёное, тёплое. Больно. Но это была не та боль, которую она привыкла чувствовать. По сравнению с тем, что она пережила за последние месяцы — потеря наставницы, бегство из Тендё, прощание с отцом, корабль, пещера, сны, которые разрывали душу — эта боль казалась незначительной. Ничтожной. И в этой тишине, в этой темноте, в этой пустоте, которая разливалась где-то в груди, Мэй впервые позволила себе подумать о том, что прятала глубоко, на самом дне.       – «Зачем я вообще пытаюсь выжить?» Мысль пришла тихо, незаметно, как змей в траву. Она скользнула в сознание и затаилась там, пуская корни. Она отвела глаза куда-то в стену, поджимая губы.       – «Они верят в меня. Отец. Сетос. Кикуё. Все они верят, что я смогу. Что я справлюсь. Что я выживу. Но я в который раз подвожу их. В который раз оказываюсь слабой, беспомощной, той, кого нужно спасать, вытаскивать, возвращать с того света.» – Она сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Боль была тупой, далёкой, не имеющей значения. – «Не смогла удержать себя в той пещере, на этой дурацкой тропе, где меня предупреждали не сворачивать. Я как ребёнок, который бежит за бабочкой и падает в яму». Она нахмурилась, прикусывая губу еще сильнее.       – «Может, было бы лучше, если бы я больше не проснулась?» Мысль пришла тихо, незаметно, но Мэй услышала её отчётливо. Не было бы боли. Не было бы горести. Не было бы вины, которая давит на плечи каждый день, каждую минуту, каждое мгновение. Не было бы страха — перед екаем, перед силой, перед будущим, которое она не могла разглядеть. Не было бы тревоги, которая сжимает сердце по ночам, когда не спится, и смотришь в потолок и гадаешь: что там, завтра? Что будет через месяц? Через год? Выживет ли отец? Найдёт ли её екай? Справится ли она, когда настанет время? Она бы просто... была в покое. Она представила. Тишина. Темнота. Никаких снов, никаких видений, никаких отцов, провожающих её в порту, никаких наставниц, заслоняющих собой, никаких матерей, которых она никогда не знала. Просто — ничего. И в этом «ничего» было что-то успокаивающее. Мысли текли, как яд, разливаясь по венам, отравляя каждую клетку, каждое воспоминание, каждую надежду, которая ещё теплилась где-то там, на дне.

– «Ты должна жить», – сказал отец.

      – «Но зачем? Чтобы снова подвести? Чтобы снова оказаться в ловушке? Чтобы снова терять тех, кого любишь?» Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Не с грохотом, не с треском — тихо, почти незаметно. Как ломается ветка под тяжестью снега. Как обрывается нить, которую тянули слишком долго. И в этот момент — в самый тёмный, самый тяжёлый, самый безнадёжный момент — где-то с улицы послышались шаги. Мэй не пошевелилась. Не повернула головы. Только замерла, прислушиваясь, как где-то на пороге раздаются голоса, как пальцы коснулись деревянной ручки, открывая дверь. Свет лампы качнулся, тени на стене дрогнули, и в комнату вошли двое. Девушка не разглядывала их. Она отвернулась к стене, поджала губы, сжалась в комок, пряча лицо в сгибе локтя, пряча слёзы, пряча мысли, пряча ту пустоту, которая разрывала её изнутри. Она не хотела, чтобы её видели. Не сейчас. Не такой. Шаги приблизились. Кто-то опустился рядом на колени, и она вдруг почувствовала, как тёплая рука коснулась её лба, проверяя температуру.       – Жар спадает, – Голос был тихим, спокойным. Мужской. Она узнала его — Тигнари. – Но пульс слабый. Нужно дать ей ещё настой.       – Сейчас принесу. – Ответил другой голос. Девушка. Коллеи. Мэй лежала, не двигаясь, не подавая признаков жизни, и чувствовала, как её оставляют одну. Нет, не одну. Рядом остался Тигнари. Она слышала его дыхание, чувствовала его присутствие — спокойное, надёжное, как стена.       – Мэй, – Позвал он тихо. – Ты слышишь меня? Она не ответила. Только сильнее сжалась, пряча лицо, пряча слёзы, пряча ту пропасть, которая разверзлась внутри неё.       – Мэй, – Повторил он. – Я знаю, что ты не спишь. Молчание. Тигнари вздохнул, и в этом вздохе не было раздражения.       – Хорошо. Не хочешь говорить — не говори. Но ты должна выпить лекарство. Твоё тело ещё не справилось с ядом, и если ты не будешь пить настой, оно может не справиться вовсе. Она слышала его. Слова долетали до неё, но не проникали внутрь, не задевали, не трогали. Они оставались где-то снаружи, за той стеной, которую она возвела вокруг себя. Вернулась Коллеи. Запахло травами, горькими, терпкими. Тигнари взял чашку, помешал содержимое.       – Мэй, – Голос его стал твёрже. – Я не буду тебя уговаривать. Ты взрослая женщина и сама решаешь, что тебе делать. Но если ты сейчас не выпьешь это лекарство, ты можешь не дожить до утра. Я не знаю, хочешь ты жить или нет. Но я хочу, чтобы ты знала — твой выбор. Никто не будет тебя заставлять. Он поставил чашку рядом, на пол, и замолчал. Мэй лежала, прижавшись к стене, и чувствовала, как запах трав проникает в ноздри, как горький, тяжёлый воздух заполняет лёгкие, как где-то внутри, там, где была пустота, вдруг что-то дрогнуло. Твой выбор. Слова отца прозвучали в голове: «Ты должна жить. Ради меня. Ради матери. Ради себя». Она сжала пальцы в кулак. Потом разжала. Потом, медленно, с трудом, перевернулась на спину и открыла глаза. Над ней склонились двое. Тигнари — серьёзный, спокойный, с острыми ушами, которые чуть подрагивали. Коллеи — встревоженная, с зелёными волосами, убранными в хвост, и большими, испуганными глазами. Мэй смотрела на них, и в этом взгляде не было благодарности, не было надежды, не было даже интереса. Только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость.       – Помогите мне сесть… – Прошептала она, сухими губами. Голос был хриплым, чужим, будто принадлежал не ей. Коллеи бросилась помогать, подхватила её под спину, подложила подушку. Мэй откинулась на неё, чувствуя, как кружится голова, как темнота наступает со всех сторон, готовая поглотить, утянуть на дно. Но она не закрыла глаза. Она смотрела на чашку, стоящую рядом, и думала о том, что отец сказал: «Ради себя». Она взяла чашку. Руки дрожали, настой плескался, выплёскивался на пальцы, обжигая кожу. Мэй поднесла её к губам, помедлила секунду, потом выпила залпом, до дна. Горько. Терпко. Почти тошнотно. Но она проглотила, не поморщилась, поставила пустую чашку на пол и снова откинулась на подушку, глядя в потолок.       – Спасибо. – Сухо прошептала она. Тигнари молча забрал чашку, поправил одеяло, укрывая её плечи.       – Отдыхай, – Сказал он. – Лекарство начнёт действовать через час. Постарайся не спать, но если заснёшь — не страшно. Тело само знает, что ему нужно. Мэй кивнула, не открывая глаз. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, как уходит дрожь, как ломота отступает, становясь глухой, ноющей, но терпимой. Где-то рядом потрескивала лампа. Тигнари и Коллеи о чём-то тихо переговаривались, но их голоса уже не имели значения. Мэй слушала своё сердце — слабое, неровное, но живое.       – «Я жива. Я выбрала жизнь. Ради них. Ради себя.» Мысль пришла не как откровение, не как прозрение. Она пришла тихо, незаметно, и осталась, пустив корни там, где ещё недавно была пустота. Мэй провалилась в сон без снов, и в этом сне не было ни отца, ни матери, ни наставницы. Только тишина. И покой. И слабый, едва уловимый запах отцовского чая, который, казалось, следовал за ней повсюду.