Путь Белой Ивы

— Горько и чисто —

Как после долгого сна

Глоток ледяной.

Это отрезвление: больше

Не обману себя.

______

Первый день

Она проснулась к обеду. Сознание возвращалось медленно, тяжело, как вода, которая просачивается сквозь трещины в плотине. Мэй лежала с закрытыми глазами и чувствовала, как крутит живот — то ли от голода, то ли от того, что желудок вот-вот вывернет наружу всё, что в нём оставалось. Она напряжённо сглотнула, облизала сухие, потрескавшиеся губы и открыла глаза. Потолок был тем же — деревянные балки, пучки трав, тусклый свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях. Девушка медленно, с трудом приподнялась на локтях, так же с трудом села, свесив вялые, непослушные ноги с постели. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, пока она раскачивалась из стороны в сторону, как тростник на ветру, тупо глядя в одну точку на противоположной стене. Тошнота подступала к горлу, отчего Мэй зажмурилась, дыша глубоко, медленно, чтобы не вывернуло. В голове было пусто и шумно одновременно, и только единственная мысль, которая пробивалась сквозь этот туман, была беспомощной, почти детской:       – «Что со мной? Вчера же.. вчера вечером мне дали столько лекарств.. я выпила ту чашку… Почему мне снова так плохо?» Она не успела додумать. Дверь открылась и в комнату кто-то вошёл. Мэй не повернула головы — не могла. Она только услышала шаги, почувствовала, как кто-то приближается, и замерла, ожидая. В горле пересохло, сердце забилось где-то у висков, но сил испугаться не было.       – Выпей, полегче станет. Голос был спокойным, ровным. Она узнала его — Тигнари. Тот самый молодой человек с острыми ушами, который давал ей лекарство вчера. Или позавчера? Она уже не помнила. Девушка попыталась повернуть голову, чтобы увидеть его, но шея не слушалась, и она только запрокинула лицо, глядя куда-то в потолок, в пустоту. Фигура в поле зрения была расплывчатой, размытой, на что она заморгала, в четной попытке сфокусировать взгляд, но так и не смогла.       – Н-не.. – голос сорвался на хрип. Девушка сглотнула, облизала губы, попробовала снова. – Не м-могу… – выдавила она из себя. Даже если бы она захотела выпить сама — а она хотела, потому что горло саднило, а во рту было сухо, как в пустыне, — у неё физически не вышло бы. Руки висели плетьми, пальцы не слушались, она даже не чувствовала их, чувствовала только глухую, далёкую тяжесть, которая не имела к ней никакого отношения.       – «…Понял ли он меня?» – Промелькнуло где-то у неё в голове, когда она все же смогла сфокусироваться на его лице. Глядела, как сквозь воду, но угадывала черты — острые уши, зелёные волосы, собранные в хвост, серьёзное, сосредоточенное лицо. Но Тигнари, кажется, понял. Он поставил стакан на низкий столик, подошёл ближе, и Мэй почувствовала, как его руки — твёрдые, уверенные — касаются её плеч, поправляют, усаживают удобнее. Она не сопротивлялась — не могла, да и не хотела. Большой палец скользнул к подбородку, слегка надавил, и она почувствовала, как голова запрокидывается, как обнажается шея, как она становится совсем маленькой, беспомощной, зависимой от чужих рук. В его руках она была тряпичной куклой. Покорной. Сломанной.       – Открой рот. Потребовал он ровным, но не терпящим возражений, голосом. Девушка послушалась — губы разжались сами, когда холодный край стакана коснулся их. Жидкость потекла в рот — горькая, терпкая, пахнущая травами, которых она не знала. Она пила, не понимая, что делает, просто повинуясь, просто делая то, что от неё требовали, потому что сил на сопротивление не было. Стакан опустел. Он отставил его, отпуская её. Девушка откинулась на подушку, которую кто-то подложил ей за спину. Тело было ватным, тяжёлым, но где-то внутри уже начинало разливаться тепло — от лекарства, которое она узнала по прошлому разу. Она смотрела на точку перед собой, невидящим взглядом, и вдруг в поле зрения что-то дёрнулось. Она сфокусировалась, сощурилась — с трудом, с усилием — и увидела хвост. Зелёный, пушистый, он нервно вилял из стороны в сторону, что-то в этом движение было таким живым, таким непохожим на всё вокруг, что она задержала на нём взгляд дольше, чем следовало. С чем это было связано — она не знала. Или не хотела придавать этому значения. Девушка медленно подняла голову, проследила за хвостом вверх, к спине, к плечам, к лицу, которое теперь, когда туман немного рассеялся, обретало чёткие очертания. Он стоял к ней спиной, что-то делал на столе, пока она буравила его взглядом. В голове, сквозь вату и слабость, стали прорастать мысли.       – «Что им нужно? Почему они помогают мне?» Вопросы приходили медленно, тягуче, как капли мёда. Она не знала этих людей. Не знала, кто они, зачем вытащили её из пещеры, зачем тратят на неё свои травы, свои силы, своё время. Она была для них никем. Чужой. Беглянкой, которая не смогла даже пройти по безопасной тропе. В голове промелькнула мысль — тёмная, нелепая, от которой она сама же и вздрогнула:       – «Что он мне снова влил? Убить меня решил?» Девушка испуганно поджала губы, но губы не слушались, только дрогнули, и она тут же отогнала эту мысль, как нашкодившего котёнка. Она лихорадочно думала, сверля его взглядом. Но не додумала. Тигнари обернулся, на долю секунды встретившись с ней взглядом. Мэй замерла. В его глазах — тёмных, глубоких — не было ничего, что говорило бы об опасности. Ни жестокости, ни равнодушия. Только холодное, профессиональное спокойствие.       – «Вроде, не похож на убийцу..» – подумала Мэй, чувствуя, как где-то внутри, там, где только что шевелился страх, стало заметно тише. – «Глаза слишком добрые. Для убийцы.» Она смотрела на него, а он смотрел на неё, и в этой тишине, в этом странном, затянувшемся молчании было что-то, что девушка не могла объяснить. Он первым нарушил тишину.       – Как себя чувствуешь? Голос вернул её в реальность. Мэй моргнула, сфокусировалась на его лице. Потом поспешно отвела взгляд.       – Плохо. – Сухо шепнула она. Голос показался ей чужим, хриплым, но теперь она хотя бы могла говорить. – Но лучше, чем вчера. Он кивнул, поставил склянку на стол.       – Это нормально. Споры выводятся из организма медленно. Ты будешь чувствовать слабость, тошноту, головокружение ещё несколько дней. Но самое страшное позади. Мэй слушала его, но слова не сразу доходили до сознания. Она смотрела на его руки — твёрдые, уверенные, в перчатках, которые, казалось, приросли к ним. Смотрела на его хвост, который взволнованно двигался из стороны в сторону, хотя лицо оставалось спокойным.       – Почему? – вдруг произнесла она. Мужчина замер. Повернулся к ней, вопросительно приподняв бровь.       – Почему вы помогаете мне? – спросила девушка. В глазах засело недоумение. – …Я чужая. Я не знаю вас. Вы не знаете меня. Почему вы тратите на меня свои травы, своё время, свои силы? Тигнари смотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Потом скрестил руки на груди, откинувшись поясницей к краю стола.       – Потому что ты была на грани жизни и смерти, – Сказал он просто, пожимая плечом. – Потому что мы нашли тебя в лесу, без сознания, не дышащую. Потому что я страж, и моя работа — спасать тех, кто нуждается в помощи.       – Но вы не знаете меня, – Повторила она. – Я могла быть кем угодно. Преступницей. Беглянкой. Воровкой.       – Ты была девушкой, которая умирала. – Ответил он спокойно. – Остальное не имело значения. Мэй замолчала. Она смотрела на него долго, но так ничего и не ответила. Тигнари тоже помолчал. Потом отпрянул от края стола, выпрямился.       – Тебе нужно поесть. Я принесу суп. И потом — снова лекарство. – Он сделал небольшую паузу. – Твоё тело ещё не справилось с ядом, и если ты не будешь есть, сил на восстановление не будет. Когда поправишься — мы поговорим о том, что ты видела в пещере. Он направился к выходу, оставив её наедине со своими мыслями.

______

Четыре дня спустя

Она проснулась от того, что тело перестало быть чужим. Не совсем — слабость всё ещё тянулась по венам, мышцы ныли, и голова кружилась при каждом резком движении, но Мэй чувствовала — самое страшное позади. Она могла думать. Могла чувствовать. Могла, наконец, осознать, где находится и что с ней происходит. Девушка медленно села на постели, опираясь на подушки, которые были у неё за спиной. В комнате было тихо, только за окном щебетали незнакомые птицы да где-то далеко перекликались голоса. Свет лился в окно мягкий, утренний, золотистый. И только тогда она обратила внимание на то, во что одета. Опустила взгляд и замерла. На ней было не её кимоно. Не та дорожная одежда, которую она надевала, отправляясь в деревню. Вместо этого — длинное, струящееся платье из тонкой, почти невесомой ткани. Белое, с полуоткрытыми плечами, длинными рукавами, собранными в мелкие оборки, и завязкой на груди, которая держалась на простом, аккуратном узле. Ткань походила на шифон — Мэй видела такую только в Тендё, на самых богатых клиентках окия, но никогда не носила сама. Глаза слегка расширились. Чувствуя, как к щекам приливает жар, девушка растерянно подумала.       – «Что это… Кто меня переодел? Это слишком… слишком открыто. Плечи голые, ткань почти прозрачная… Если смотреть против света… – она покосилась на окно, откуда лился яркий утренний свет, и почувствовала, как краска заливает не только щёки, но и шею, и даже плечи. Прикрывая рот ладонью, девушка ужаснулась вдвойне. – «Боги, это же всё видно. Сквозь эту ткань всё видно. Кто… кто вообще такое надел на меня? Когда? Как? Я ничего не помню…» Она провела ладонью по рукаву — ткань скользила под пальцами, прохладная, гладкая, почти невесомая. Дышащая. Наверное, чтобы тело отдыхало? Чтобы пот не скапливался, чтобы кожа могла дышать, пока она борется с остатками яда. Это разумно. Это правильно. Но почему это должно быть настолько… откровенно? Прикусывая губу, Мэй оглянула себя еще раз. – «В окия нас тоже переодевали, когда мы болели. Но там были плотные халаты, закрытые, до самого горла. А здесь…» – она дёрнула завязку, проверяя, надёжно ли затянута, и убедилась, что узел держится крепко. – «Хорошо, что хоть не развязалось. Если бы я проснулась и увидела, что это… что оно сползло…» – она зажмурилась, отгоняя эту мысль, потрясся головой. – «Нет. Не думать об этом. Меня переодевали женщины. Наверняка женщины. В доме есть Коллеи, она девушка, она могла… Должна была. Потому что если это делал этот мужчина…» – она почувствовала, как жар поднимается к корням волос. – «Нет. Не думать. Вообще не думать. Я просто одета в то, в чём удобно лежать. Всё. Точка.» Она откинулась на подушки, прикрыла глаза руками, пытаясь унять разбушевавшееся сердце. Но стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором снова вставала эта ткань — лёгкая, почти невесомая, сквозь которую, если присмотреться, угадывались очертания тела. И то, как свет падает на плечи, на ключицы, на грудь… Мэй сжала губы в тонкую линию. Постучала себя несколько раз полбу, отгоняя навязчивые мысли.       – «И кто вообще придумал такую одежду? В Сумеру все так ходят? Или это специально для больных? Чтобы тело дышало?» – Она вздохнула сквозь сжатые зубы. – «Наверное, для больных. Да. Конечно, для больных. Им виднее. Они здесь живут, они знают, что нужно организму после отравления. А я… я просто благодарна, что меня вообще спасли. Что не бросили там, в пещере. Что переодели, выходили, дали лекарства… И какая разница, в чём? Главное — жива. Главное — веер на месте.» Мысль о веере отрезвила. Мэй открыла глаза и оглядела комнату. На стуле у стены — аккуратно сложенное, её кимоно. Светло-голубое, переходящее в синий. Рядом — узел, тот самый, который она взяла с собой. Завязан так же, как она оставила. И на самом верху — веер. Тот самый, с ирисом. Его металлические пластины тускло блестели в утреннем свете. Девушка с облегчением выдохнула.       – «Слава богам. Всё на месте. Не тронули. Даже развязать не попытались. Только переодели…» – она снова посмотрела на свою одежду, и смущение вернулось с новой силой. – «И всё же, почему именно это? Неужели нельзя было найти что-то поплотнее? Что-то, что не просвечивает на свету?» – Она прикусила губу. Похлопала себя по щекам, приводя в чувство. – «Ладно. Мэй. Не думать. Не думать, не думать, не думать.» Она откинулась на подушки и долго сидела неподвижно, глядя в потолок, пытаясь не замечать, как ткань струится по телу, как свет играет на складках, как ветер из открытого окна шевелит рукава. Внутри было пусто. Не та пустота, которая разрывала её в ту ночь, когда она проснулась одна в темноте. Другая. Тихая, усталая, но — живая. Она жива. Веер на месте. Узел с чаем и чашками — на месте. Всё, что было дорого, сохранилось. А одежда… одежда — это просто одежда. Даже если она странная. Даже если она слишком… открытая. Даже если при мысли о том, кто мог её переодевать, хочется провалиться сквозь землю. Теперь надо встать. Мысль пришла неожиданно, но, оформившись, завладела ею целиком. Она не может вечно лежать здесь, в чужой постели, в чужой одежде, среди чужих людей. Нужно встать. Нужно помыться. Нужно привести себя в порядок. Нужно… Она не знала, что «нужно» дальше. Но решила, что начнёт с мытья. Мэй откинула одеяло, свесила ноги с постели. Пол был прохладным, деревянным, и ступни отозвались на это прикосновение слабой, но приятной дрожью. Она посидела так минуту, привыкая к вертикальному положению, потом, опираясь на край постели, медленно поднялась. Ткань платья скользнула по ногам, мягкая, почти неощутимая, на что девушка снова почувствовала, как к щекам приливает жар. Слишком открыто. Слишком легко. Слишком… Она отогнала мысли и сосредоточилась на том, чтобы удержать равновесие. Тело слушалось. Плохо, но слушалось. Ноги дрожали, в голове слегка шумело, но она стояла. Сама. В первый раз за четыре дня. Она сделала шаг. Потом второй. Третий. И на четвёртом ноги подкосились. Мэй не успела испугаться. Не успела даже понять, что падает, как колени сложились, тело потеряло равновесие, и она полетела вниз, на пол, не в силах удержаться, не в силах даже выставить руки, чтобы смягчить падение. Только успела сжать губы, чтобы не вскрикнуть. Ткань платья взметнулась вокруг, открывая ноги, и в голове мелькнула паническая мысль:       – «Только не это, только не сейчас, только не так…» Но удара не последовало. Чьи-то сильные руки подхватили её под локти, удержали, не дали рухнуть на пол. Девушка повисла на них, как тряпичная кукла, безвольная, беспомощная, не в силах даже выпрямиться. Платье сбилось, открывая плечи, рукава сползли, открывая тонкие запястья, и она чувствовала, как чужие руки касаются голой кожи, и от этого хотелось провалиться сквозь землю.       – Ты что творишь? Голос был резким, но в нём Мэй расслышала не злость — испуг. Она подняла голову и встретилась взглядом с Тигнари. Он стоял рядом, одной рукой придерживал её за запястье, другой — за талию. Лицо его не сулило ничего хорошего. Хвост нервно дёргался, выдавая то, что голос старался скрыть. Брови непроизвольно взметнулись вверх.       – «Он меня держит. А я в этом.. в этом прозрачном…» – она попыталась выдернуть руку, чтобы поправить одежду, но сил не хватило. – «И плечо голое, и ткань сползла… Боги, что он обо мне подумает?»       – Ты четыре дня не вставала, – Продолжал он, и в голосе прорезалась та самая сталь, которую девушка уже успела запомнить. – У тебя в крови до сих пор остатки паралитических спор. И ты решила, что сможешь просто встать и пойти? Чувствуя, как краска заливает всё лицо, Мэй отвернула голову, скрывая его волосами.              – «Он смотрит на меня. Прямо смотрит. А я стою перед ним в этом… в этом белье, почти голышом. И не могу даже отвернуться, потому что ноги не держат.» – Она дёрнулась, пытаясь высвободиться. Глухо запротестовала. – Пусти. Я сама. Я поправлю… Но он не отпустил. Только сильнее сжал пальцы, удерживая её в вертикальном положении. Она молчала. Висела на его руках, чувствуя, как дрожат ноги, как кружится голова, как где-то в груди разрастается глупое, нелепое смущение, смешанное с благодарностью и ещё чем-то, чему она не могла дать названия.       – Я хотела помыться… – прошептала она, не поднимая глаз. Тигнари замер. Посмотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом, и вдруг, совершенно неожиданно, усмехнулся. Уголки его губ дрогнули, в глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее смех.       – Помыться, – Повторил он усмехнувшись, но тут же стал серьезнее. – Ты едва на ногах стоишь, а она хочет помыться. Чувствуя, как смущение перерастает в глухую злость на себя, Мэй уже сто раз пожалела, что вообще имела в голове такую мысль, как «встать».       – «Я идиотка. Идиотка, идиотка, идиотка. Конечно, я не могла встать. Конечно, я должна была упасть. И теперь он стоит и смотрит на меня, а я вишу на нём как мешок с мукой, да ещё и в таком виде…»       – Я могу, — Упрямо прошептала она, хотя сама уже не верила в это. – Отпусти. Я сама встану.       – Можешь? – он дернул бровью. – Только что ты сделала три шага и чуть не разбила голову. Если бы я не вошёл… Он не договорил, но девушка и так поняла. Если бы он не вошёл, она бы расшибла себе голову, лежала бы на полу и только один бог знает, как быстро бы её нашли в таком положении.       – Я… – начала она, но он перебил.       – Ты никуда не пойдёшь. По крайней мере, сегодня. Я принесу воду, и ты помоешься здесь. В тазу. Как все нормальные люди, которые не могут стоять на ногах. Он говорил резко, но она чувствовала за этой резкостью что-то другое. Заботу? Нет. Скорее — раздражение от того, что она не бережёт себя, что лезет туда, куда не следует, что не даёт себе времени на восстановление. И ещё — смущение? Ей показалось, или его хвост дёрнулся, когда он перехватил её взгляд? Или он тоже… нет. Не может быть.       – «Он смущён. Так же, как я. Только виду не подаёт. А хвост выдает. Интересно, он вообще знает, что хвост его выдаёт?» Она хотела возразить, но он уже развернул её, усадил обратно на постель, и она снова оказалась в коконе из подушек и одеял, беспомощная, злая, смущённая.       – Сиди. – Приказал он, и в голосе не было места спорам. – Я принесу воду. И если я увижу, что ты снова пытаешься встать, я привяжу тебя к кровати. Поняла? Обрадовавшись постели, в которой она наконец-то могла спрятаться, Мэй поспешила натянуть одеяло повыше, чтобы прикрыть плечи.       – «Поняла, поняла. И не надо так смотреть. Я больше не буду. Вообще больше вставать не буду.Честное слово.» Она не смотрела на него. Её все еще пожирал изнутри стыд всей этой ситуации. Поджимая губы, кивнула.       – Поняла. Тигнари фыркнул, развернулся и вышел, но она краем глаза заметила — хвост его больше не нервничал. Он спокойно покачивался из стороны в сторону, и в этом покачивании было что-то умиротворяющее, почти гипнотическое.       – «…может, показалось?» – Подумала девушка, натягивая одеяло до самого подбородка. – «Боги, какая же нелепая ситуация. Я в чужой постели, в чужой одежде, меня держал в руках почти незнакомый мужчина…» – Она откинулась на подушки, прикрыла глаза. – «С меня хватит.» Этого было достаточно. По крайней мере, на сегодня.