Путь Белой Ивы

— Как имя твое?

Спрашиваю, а в мыслях —

Уже на «ты».

Осторожно, душа:

Не придумай чужого.

_______

После завтрака Мэй осталась одна. Коллеи убежала по делам — помогать хозяйке, собирать травы, что-то ещё, о чём говорила быстро и невнятно, виновато улыбаясь на прощание.       – Я скоро вернусь! – Крикнула она уже из-за двери. – К вечеру обязательно! Не скучай! Мэй не скучала. Она ждала. Время тянулось со скоростью улитки. Девушка уже успела переделать все дела, какие только могла придумать: сложила вещи в узле заново, переставила чашки на столе, выглянула в окно раз двадцать, поправила причёску, снова посмотрела в окно. Выпила пять кружек чая, который остывал быстрее, чем она успевала его допить. Потом она, конечно же, пожалела, что ей вообще в голову пришла такая мысль. В комнате было тихо. Слишком тихо. Мэй села на постель, обхватила колени руками. Сердце билось ровно, но где-то в груди поселилось странное, щемящее чувство. Не страх — ожидание. Такое же, как перед выходом на сцену в Тендё, когда за ширмой уже слышались голоса гостей, а она стояла в своём лучшем кимоно, поправляла шпильку и шептала: «Я готова». Сейчас она была не готова. Но ждать больше не могла. Девушка встала, отошла к стене, освобождая место. Глубоко вздохнула, вспоминая. Руки поднялись сами — плавно, как учили много лет назад. Первое движение. Второе. Она сделала шаг, развернулась. Нога дрогнула, и Мэй чуть не потеряла равновесие. Она остановилась, выдохнула, попробовала снова. Медленно. Не думая о красоте, не думая о технике — просто двигаясь, как учили в детстве, когда тело ещё не знало, что такое страх, что такое потеря, что такое быть одной. Она замедлилась. Не танец — тень танца. Медленные, осторожные движения, которым тело училось когда-то, но забыло за две недели болезни. Руки рисовали в воздухе узоры, которые раньше были точными, изящными, а теперь казались неуклюжими, вялыми. Следя за каждым движением своих рук, девушка подумала.       – «Руки помнят. Даже когда тело слабое, руки помнят. Как отец говорил: «Танцуют не ноги, танцует душа». Если душа помнит, тело подстроится.» – Она сделала поворот, чувствуя, как кружится голова. – «Медленно. Только медленно.» Она прошлась по комнате, развернулась, начала снова. Простые движения, которые когда-то были разминкой перед репетицией. Поднять руку, опустить, шаг, поворот. Никакой сложной техники, никаких прыжков, никаких быстрых вращений. Только то, что могло сейчас её тело. Останавливаясь, Мэй грустно вздохнула.       – Не то. Совсем не то. Раньше я чувствовала танец каждой клеткой. А сейчас… сейчас я просто двигаюсь. Как кукла, у которой вынули половину нитей. Она опустила руки, прижала их к груди. Сердце билось быстрее обычного, дыхание сбилось, но в теле появилась лёгкость, которой не было утром. Мышцы, застоявшиеся за две недели, начинали просыпаться, отзываясь на каждое движение.       – Но это уже что-то. – Сказала она себе. – Хоть что-то. Девушка вернулась к зеркалу, поправила причёску, которая чуть растрепалась. Солнце за окном клонилось к закату, и тени в комнате становились длиннее, мягче. Девушка села у окна и смотрела, как деревня готовится к вечеру. Кто-то возвращался с полей, кто-то нёс воду, дети бегали по улице, смеясь и крича. Коллеи появилась, когда солнце уже почти село, а улицы окрасились в мягкие, золотисто-сиреневые тона.       – Ты готова? – Спросила она, заглядывая в комнату. Девушка кивнула, встала.       – Тогда пойдём. Я провожу тебя до его дома. – Коллеи помолчала, потом добавила тише. – Он живёт недалеко, на той же улице. Ты, наверное, видела. Они вышли, и Мэй впервые увидела деревню в вечерних сумерках. Воздух был прохладным, мягким, пахло дымом и цветами. Улицы опустели — только редкие прохожие, которые спешили по домам, да дети, которых звали с улицы. Фонари ещё не зажгли, и свет лился только из окон, тёплый, золотистый, делая дома уютными, почти сказочными. Девушка шла медленно, разглядывая всё вокруг. Днём деревня казалась ей просто деревней — чистой, зелёной, но обычной. А сейчас, в сумерках, она преображалась. Стены домов светились тёплым светом изнутри, в садах мерцали светлячки, да где-то далеко пели птицы, прощаясь с днём.       – Красиво. – Завороженно сказала она, улыбаясь.       – Да. – Коллеи улыбнулась, проследив за её взглядом. – Я тоже так думаю. Вечером здесь особенно хорошо. Тихо, спокойно. Можно сидеть на крыльце и смотреть на звёзды. Они свернули на другую улицу, и Мэй увидела дом. Не такой, как другие — поменьше, но ухоженный. Первым встречала небольшая веранда, с палисадником перед входом, где росли какие-то цветы, которые она не знала. Чуть поодаль стоял низкий, деревянный стол. Рядом вязанные стулья с мягкими подушками. Из окна лился тёплый свет, и в этом свете ей показалось, что дом ждёт. Её. Она остановилась.       – Он здесь живёт? – Спросила она, голос прозвучал тише, чем хотелось.       – Да. – Коллеи кивнула. – Ну, я оставлю вас. – Она повернулась к ней, успокаивающе улыбнулась. – Он хороший учитель. Не бойся. Мэй покачала головой, чувствуя, как слова застревают в горле. Коллеи еще раз улыбнулась, развернулась и ушла, оставив её одну перед домом. Она сделала шаг. Потом ещё один. Поднялась на крыльцо, поднесла руку к двери, но не постучала. Секунду стояла, слушая, как бьётся сердце, как где-то в саду стрекочут кузнечики, как за дверью слышны тихие шаги. Потом постучала. Дверь открылась почти сразу, будто он ждал. Тигнари стоял на пороге, в простой домашней одежде, без верхнего халата, и свет из комнаты падал на его лицо, делая черты мягче, теплее.       – Входи, – Сказал он ровным, спокойным голосом. – Я ждал. Девушка шагнула через порог. Дверь за ней закрылась, отсекая вечернюю тишину. В комнате пахло травами, книгами и ещё чем-то — тёплым, домашним, что она не могла определить. Она стояла в прихожей, не зная, куда идти, что говорить, только чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле.       – Проходи, – Он кивнул в сторону комнаты. – Садись куда удобно. У нас много работы. Чувствуя, как колени подкашиваются от волнения, девушка все же проковыляла к стулу на негнущихся ногах. Казалось, только ровная спина старалась не выдавать волнения. Села на мягкую подушку, сложила руки на коленях, стараясь не смотреть на него в упор. Взгляд скользил по столу, по книгам, по его рукам — длинным пальцам, которые держали бумажки с той же уверенностью, что и склянки с лекарствами. Платье мягко легло вокруг, и она раз за разом поправляла складки, чтобы занять руки.       – Ты когда-нибудь учила иностранный язык? – Спросил Тигнари, глядя на неё из-под полуопущенных век.       – Нет, – она покачала головой. – В окия нас учили только общему языку Тейвата. Этого было достаточно.       – Общий язык — это хорошо, – Он одобрительно кивнул. – Но в Сумеру на нём говорят не все. Особенно в деревнях. Если ты хочешь остаться здесь, тебе нужно знать местный. Если хочешь двигаться дальше — тоже. – Он взял со стола другой лист бумаги. – Начнём с самого начала. С алфавита. Повернул лист к ней. На нём были ровные, чёткие строки — незнакомые девушке знаки, которые казались ей то ли рисунками, то ли замысловатыми узорами.       – Это основа, – Сказал Тигнари, водя пальцем по верхней строке. – Каждая буква имеет своё название и звук. Некоторые звуки похожи на те, что есть в общем языке. Некоторые — нет. Твоя задача сегодня — запомнить первые пять. Мэй наклонилась ближе, разглядывая знаки. Они были красивыми — изогнутые, плавные, с замысловатыми завитками.       – Они похожи на ветки. – Сказала она тихо. Тигнари поднял бровь.       – На ветки?       – Ну да. – Она чуть смутилась, поджимая губы. – Вот этот, – Она показала на первую букву. – похож на ветку, которая изгибается под ветром. А этот, – Палец скользнул дальше. – как корень, который ищет воду. Тигнари смотрел на неё с непонятным выражением. Потом чуть заметно улыбнулся — впервые за всё время.       – Никогда не слышал такого сравнения. – Сказал он. – Но, возможно, это поможет тебе запомнить. Он взял перо, макнул в чернила и начал писать на чистом листе, проговаривая каждую букву вслух.       – Это «а». Произносится как в слове «арка». – Он написал, повернул к ней. – Повтори. Мэй взяла перо, которое он подвинул к ней, и попыталась вывести знак. Рука дрожала, перо скользило по бумаге, и вместо изящной линии получилась кривая, неуклюжая загогулина.       – Не так. – Тигнари подвинулся ближе, так, что Мэй почувствовала тепло его тела. – Держи перо ровнее. Не дави так сильно. И веди линию от верхнего угла, вот так. Его пальцы накрыли её руку, направляя движение. Девушка замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Ладонь была тёплой, уверенной, и перо послушно скользнуло по бумаге, оставляя за собой ровный, красивый знак.       – Вот так, – Чуть тише сказал он, отнимая руку. – Теперь ты. Мэй выдохнула, стараясь не думать о том, как близко он был секунду назад. Сосредоточилась на бумаге, на пере, на движении, которое только что показали. Получилось лучше. Не идеально, но лучше.       – Хорошо, – Тигнари кивнул. – Теперь следующая. Так они и работали. Он показывал букву, объяснял, как произносится, давал сравнения, которые девушка тут же подхватывала, находя знакомые образы. Она писала, стирала, писала снова, пока пальцы не начинали ныть, а в голове не складывалась путаница из изогнутых линий и непривычных звуков.       – Это «и», – Тигнари написал на листе. – Как в слове «игла».       – Игла, – Повторила Мэй, выводя букву. – Острая, колючая. Как игла. – Она посмотрела на получившийся знак. – Получилось?       – Получилось. – Он подвинул к ней следующий лист. – Теперь попробуем соединить. Первые три буквы — «а», «и», «у». Если их сложить, получится слово. – Он написал на чистом листе три знака подряд. – «Аиу». Это значит… ну, в общем, это междометие. Что-то вроде «ах» или «ой».       – Аиу, – Девушка произнесла медленно, пробуя на вкус незнакомые звуки. – Странное слово.       – Все слова странные, пока к ним не привыкнешь. – Тигнари отложил перо, откинулся на подушки. Кивнул на её лист. – Давай дальше. Они прошли ещё две буквы. «Э» — как в слове «эхо», которую Мэй сравнила с изгибом реки. И «о» — круглую, полную, похожую на закрытый бутон цветка.       – На сегодня хватит. – Сказал он, когда девушка закончила писать последнюю букву. – Пять — это норма для первого раза. Главное — не перегружать память.       – Я запомню. – Она кивнула. Потом слегка склонила голову в бок, рассматривая исписанные листы, свои кривые, но уже узнаваемые знаки. – Можно я заберу их с собой? Чтобы повторить.       – Конечно, – Он подвинул к ней стопку. – Они твои. Девушка собрала листы, аккуратно сложила их в стопку, чувствуя, как под пальцами шуршит бумага, пахнущая чернилами и деревом. Пять букв. Она запомнила пять букв. Не так много, но для первого раза — достаточно. Тигнари сказал, что главное не перегружать память. Значит, так и есть. Она поднялась, поправила платье, одёрнула рукава. В комнате было тепло, уютно, и свет лампы мягко ложился на книги, на стол, на лицо Тигнари, который тоже встал, отодвигая подушку.       – Завтра в это же время? – Спросила девушка, хотя знала ответ.       – Да. – Он кивнул. Принялся убирать всё то, чем они пользовались. Не отвлекаясь от дела, продолжил. – Попробуем добавить ещё несколько букв и пару простых слов. – Помолчал, потом добавил. – Если будет трудно — скажи. Не нужно геройствовать. Мэй улыбнулась, пряча улыбку в складках бумаги.       – Хорошо. До завтра. Она направилась к выходу, но у порога остановилась, услышав, как он шагнул следом.       – Я провожу. – сказал Тигнари, уже накидывая на плечи лёгкую накидку и в голосе его не было вопроса. Мэй обернулась.       – Не стоит, – Сказала она, поджимая губы. – Дорога недалёкая, я запомнила. И потом… – она отвела взгляд. – вы и так потратили на меня весь вечер. Тигнари поднял голову и посмотрел на неё. Взгляд был спокойным, но в нём чувствовалась та самая сталь, которую Мэй уже успела узнать за время болезни. Не жестокость — твёрдость. Уверенность человека, который привык, чтобы его слушались.       – Во-первых, темно, – Сказал он, и его уши, острые, с лёгкой кисточкой на кончиках, чуть повернулись в её сторону, будто прислушиваясь к чему-то, чего она не слышала. – Ты не знаешь здешних дорог. В темноте они все одинаковые. Заплутаешь — будешь искать до утра.       – «Я не заплутаю. Я запомнила. Там налево, потом прямо, потом мимо большого дерева…» – Подумала она про себя, прикусывая губу изнутри, слегка сжав листы в руках.       – Во-вторых, – Продолжал Тигнари, и хвост его замер, будто поставил точку в споре, которого ещё не было. – ты ещё не до конца окрепла. Если упадёшь, если голова закружится — кто тебя подберёт? Сова? Он говорил спокойно, без насмешки, но она почувствовала, как к щекам приливает жар. Воспоминание о том, как она упала, а он поймал её, вспыхнуло перед глазами с новой силой.       – «Он прав. Он всегда прав. И спорить с ним…» – она вздохнула. – «…бесполезно.» Девушка сдалась.       – Хорошо, – Сказала она тихо. – Спасибо. Мужчина кивнул, взял со стола небольшую керосиновую лампу, зажёг её. Свет мягко очертил его фигуру, высветил полки с книгами, горшок с цветком на подоконнике. Уши его чуть повернулись, улавливая звуки ночи, и Мэй поймала себя на том, что смотрит на них, заворожённая тем, как они движутся, как реагируют на каждый шорох. Они вышли. Ночь встретила их прохладой и тишиной. Трава под ногами была влажной, на которую девушка ступала осторожно, боясь поскользнуться. Тигнари шёл рядом, чуть впереди, освещая дорогу лампой. Свет выхватывал из темноты камни, корни, низкие ветки, а она шла, следя за его спиной, за тем, как плавно он двигается, как хвост мерно покачивается в такт шагам. Задумалась.       – «У него даже хвост говорит. Когда он сердится — дёргается. Когда спокоен — плавно качается. А сейчас… сейчас он спокоен. Или делает вид.» – Она улыбнулась собственным мыслям. – «Интересно, что он чувствует на самом деле? Когда проверял мой пульс, когда давал лекарства, когда смотрел на меня тем взглядом…» – Она помотала головой, отгоняя мысли. – «Не думай. Не сейчас.» Воздух был прохладным, но не холодным, пахло травой и далёким дымом. Звёзды над головой казались огромными, яркими, и Мэй невольно задрала голову, разглядывая незнакомые созвездия.       – Смотри под ноги, – Раздался голос Тигнари, когда он глянул на неё через плечо. – Здесь корни. Они прошли мимо нескольких домов, из окон которых лился тёплый свет, и девушка смотрела на них, на тени, мелькавшие за занавесками, на светлячков, круживших в палисадниках. Тишина была почти полной — только где-то далеко лаяла собака да ветер шелестел листвой.       – Тигнари… – сказала она неожиданно для себя самой. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в ночной тишине он показался ей слишком громким.       – М? – Он обернулся, и в свете звёзд его глаза блеснули.       – Я хотела спросить… – Мэй замялась, чувствуя, как слова застревают в горле. – как я могу отблагодарить вас? За всё. За то, что вытащили меня из пещеры, выходили, дали кров, лекарства… – она перевела дыхание. – я не могу просто брать и ничего не давать взамен. Тигнари остановился. Лампа в его руке чуть качнулась, и тени затанцевали на дорожке.       – Никак. – Сказал он просто. Она растерялась.       – Но…       – Мэй, – Он повернулся к ней, и в свете лампы его лицо казалось вырезанным из дерева — спокойным, непроницаемым. – Ты была при смерти. Любой на моём месте сделал бы то же самое. И Коллеи — тоже. Здесь не принято бросать людей в беде.       – Я понимаю. – Она кивнула. Поджала губы, чувствуя, как внутри поднимается упрямство, которое она так долго подавляла. – Но всему есть цена. И если я не могу заплатить деньгами… – она помолчала, отводя глаза. – я могу работать. Убирать, стирать, готовить — что угодно. Я не боюсь труда. Тигнари смотрел на неё долгим взглядом. Хвост его замер, уши чуть опустились — не расслабленно, а скорее… задумчиво.       – Ты упрямая. – Сказал он наконец. Мэй не знала, что на это ответить, и просто кивнула. Он вздохнул — не раздражённо, скорее с тем терпением, с которым относятся к больным, которые отказываются лежать в постели.       – Хорошо. Выздоровеешь окончательно — поговорим. Может, поможешь Коллеи с травами. Или хозяйке, у которой ты живёшь, — она как раз искала кого-то на подмогу. – Он снова двинулся вперёд. – Но не раньше, чем я скажу, что ты готова. Поняла? Девушка пошла следом, чувствуя, как внутри разливается облегчение.       – Поняла. Спасибо.       – Не за что. – Буркнул он, и хвост его снова начал мерно покачиваться — спокойно, размеренно. Они дошли до её дома за несколько минут. Тигнари остановился у крыльца, поднял лампу, освещая ступеньки.       – Завтра в то же время, – Сказал он. – Не опаздывай. Мэй кивнула, уже взявшись за ручку двери.       – Не опоздаю. Она хотела войти, но что-то заставило её обернуться. Тигнари стоял на дорожке, лампа в руке освещала его снизу, и в этом свете его уши казались ещё острее, хвост — длиннее. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать.       – Тигнари, – Вполголоса обратилась она к нему.       – М?       – Доброй ночи. Он помолчал секунду, потом чуть склонил голову — жест, который мог означать всё и ничего.       – Доброй ночи, Мэй. Она вошла в дом, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Прикрывая глаза, она поджала губы, довольно улыбаясь.       – «Я сказала «Доброй ночи». Он ответил. Всё. Ничего особенного.» – Она перевела дыхание. – «Но почему тогда внутри всё дрожит?» – Она открыла глаза, посмотрела на стопку исписанных листов, которую всё ещё сжимала в руках. – «Не знаю… Наверное переволновалась. Все же, первый урок.» Она отошла от двери, прошла в свою комнату, села на постель, разложила листы перед собой. На свету лампы буквы казались другими — более знакомыми, почти родными. Водя пальцами по знакам, Мэй повторяла про себя.       – ««А» — ветка на ветру. «И» — игла. «У» — …» – она задумалась, потом улыбнулась. – «У — это его хвост, когда он спокоен. Плавный, мягкий, мерно качающийся.» Девушка откинулась на подушки, глядя в потолок. За окном было темно, тихо, только где-то далеко лаяла собака да стрекотали кузнечики. Потом поднялась, быстро переоделась. Взяла чистый лист, перо, и начала писать. «А». «И». «У». «Э». «О». Снова и снова, пока пальцы не перестали дрожать, а буквы — получаться ровными, красивыми, почти как у него. За окном занимался рассвет, когда Мэй отложила перо, сложила листы и, накрывшись одеялом, провалилась в сон без сновидений.